женщины, раскинувшие веера своих пышных, как пена, юбок;
запыленные, только что с бегов, молодые люди. На пустых сто
ликах записки карандашом: «Занято». Г-н Барду — перекину
тая через руку салфетка и лицо марсельского каторжника —
предлагает
освещенном фоне кабинетов, женские головки, словно из много
ярусных лож, кивают влево и вправо, посылая привет своим
былым ночам и вчерашним луидорам.
Надар надменно выражает сожаление, что не может про
честь «Госпожу Бовари», — ему-де сказали, что это роман без
нравственный. Сетования по поводу безнравственности бальза
ковских книг. Когда я, то есть Жюль, вмешиваюсь: «А что это
такое — нравственность?» — то в ответ целая тирада, что мне-де
этого не понять, что я, мол, рожден и воспитан при Луи-Фи-
липпе, при полном разложении нравов, да еще испорчен гнус
ностями, происходившими у меня на глазах... Надар всегда
громко возмущается в общественных местах. Путаные разгла
гольствования, в довершение которых Надар считает необходи
мым запустить еще и фейерверк в честь поляков.
Надар представляет нам невзрачного господина; когда тому
случается проронить словцо по поводу литературы, Надар про
сто затыкает ему рот: «Да помолчи, ты только биржевой
игрок!» Человека этого зовут Лефран, он один из двух соавто-
138
ров бессмертной «Соломенной шляпки». Оказывается, Лефран —
компаньон Миреса. В жизни у него нет ничего общего с его
пьесой, кроме соломенной шляпы. Удивительные настали вре
мена: вам представляют делового человека, а он не кто иной,
как водевилист. В сочетании разных ремесел — невероятная
путаница общественных положений. <...>
Прочел книгу 1830 года — «Сказки Самуэля Баха» *. Как все
это незрело! Как видно, что скептицизм этой книжки — скепти
цизм двадцатилетнего! Как сквозит иллюзия в самой ее иронии!
Как чувствуется, что это воображаемая жизнь, а не подлинная!
А возьмите сколько-нибудь заметные книги, написанные моло
дыми людьми после 1848 года: видно, что авторы знают жизнь,
много видели и ничего не забыли. Их скептицизм уже созрел,
сформировался — это здоровый скептицизм; богохульство усту
пило место скальпелю. Если так и пойдет, наши дети появятся
на свет уже с опытом сорокалетних. <...>
Пьеса наша подходит к концу, и мы уже строим воздушные
замки, мечтаем о том, как, получив за нее деньги, много денег,
устроим себе развлечение, будем потешаться над этими день
гами, топтать их ногами, злоупотреблять, бросаться ими, тра
тить направо и налево это божество стольких людей. Зная, что
деньги не могут нам прибавить в жизни ни утехи, ни смысла,
ни счастья, ни радости, мы будем производить с ними опыты,
будем безумствовать, растрачивая их в четырех стенах совер
шенно впустую — чтобы ощутить собственную оригинальность,
особую невесомость крупной суммы и силу пощечины, нане
сенной вкусам толпы и богатой черни.
Надо бы написать нашу волшебную сказку в раблезианском
духе: идеал, история и сатира — крылатая, едкая, фантастиче
ская сатира на всего человека XIX столетия, начиная с фор
мирования его души, — души с примесью байронизма, пресы
щенной знаниями, идущими от воспитания и революций и т. д.,
и кончая одинокой смертью и безверием, вставшим у изголо¬
вья; коснуться всех общественных установлений: крещения,
воинской повинности, брака и т. д.
Как это удивительно, что у девяноста семи процентов оби
тателей страны есть шишка рабского преклонения перед взгля
дами отцов, дедов и прадедов! Поистине восхитительно, что кол-
139
леж выбрасывает в круговорот жизни целую толпу бараньих
голов, неспособных когда-либо избавиться от преклонения
перед вбитыми им в мозги идеями, иметь собственное мнение
и поверить в то, что живые люди могут быть не хуже умерших.
Подобное преклонение, безотчетное, безрассудное, вздорное,
как бы религиозное, и есть тот фетиш, о который все мы, ав
торы, великие и не великие, разобьем еще лбы. И заметьте:
этого не избегали даже самые скептические умы — г-н де Та-
лейран, например, верил в Расина. В нашей волшебной сказке
надо будет хорошенько вышутить этот род литературных тайн,
предлагаемый в качестве святыни целым поколениям, до сих
нор обрекающим себя на то, чтобы смотреть трагедии. < . . . >
Милое название для мемуаров, опубликованных прижиз
ненно: «Воспоминания о моей мертвой жизни» *.
Не забыть, что в нашей волшебной сказке нужно показать
волшебство современной науки.
Некая мать семейства говорит портнихе: «Нет, шейте мне
все-таки черное платье, у меня трое сыновей в Крыму».
Сегодня утром приходит Мари, она в трауре; заплаканные
глаза, читает нам письмо с черной каемкой: умерла ее сестра.
От природы болтливые, женщины становятся красноречивыми,
если они захвачены страстью или же просто чувством. Безгра
мотные или образованные, проститутки или маркизы — все они
находят такие слова, фразы, жесты, которые составляют пред
мет вечных поисков, и вечного стремления, и вечного отчаяния
для всех, кто пытается писать правдиво и с чувством. Эта почти
обнаженная скорбь, эти идущие из самого сердца слова и слезы,
