бивший мученичество с помпой; неподвластный мелкому често
любивому чувству при тех величайших, почти беспримерных
почестях, какие удовлетворяли его самолюбие. Характер этого
человека, награжденного пенсией в начале своего пути, выразил
ся лишь в том, чтобы отвергнуть подачку государства, а ум —
в том, чтобы отказаться от своего низведения в академики *.
Если перейти к поэту как таковому, то у меня всегда под
боком читатели Беранже, воплощенные в одном человеке, моем
кузене Леониде. Беранже — его идеал и его бог. Все грубое на
чало мольеровских шуток насчет рогоносцев, все грубое начало
вольтеровских шуток насчет католицизма, все грубое начало
старых французских песен о вине и любви, все грубое начало
Рабле, низменно и фривольно вышучивающее поэзию, нежность
и грусть, весь этот шовинизм, вся эта осанна сабле, это vae
victis 1 изяществу в социальной жизни, изысканным предрас
судкам, аристократии, эта овация мансарде и служанке, все это
потаканье завистливости и аппетитам нищенства, упившегося
дешевым аи, вся эта непринужденность рабочей пирушки, эта
застольная лирика, эта тиртеида черни и мещан — вот он, Бе
ранже, Тиртей Национальной гвардии, гениальный и рассуди
тельный классик, в своем роде Буало! Это поистине великий
поэт моего кузена. < . . . >
1 Горе побежденным (
10
Э. и Ж. де Гонкур, т. 1
145
[
Из Жимназ вернули рукопись «Литераторов» *, с приложе
нием письма. <...>
< . . . > Читал «Крестьян» Бальзака. Никто никогда не рас
сматривал и не характеризовал Бальзака как государственного
деятеля, и тем не менее это, быть может, величайший государ
ственный деятель нашего времени, великий социальный мысли
тель, единственный, кто проник в самую глубину нашего
недуга, единственный, кто сумел увидеть беспорядок, царящий
во Франции начиная с 1789 года, кто за законами разглядел
нравы, за словами — дела, за якобы спокойной конкуренцией
талантов — анархическую борьбу разнузданных личных интере
сов, кто видел, что злоупотребления сменились влияниями, при
вилегии одних — привилегиями других, неравенство перед за
коном — неравенством перед судьями; он понял всю лживость
программы 89-го года, понял, что на смену имени пришли
деньги, на смену знати — банкиры и что все завершится ком
мунизмом, гильотинированием богатств. Удивительная вещь,
что только романист, он один постигнул это.
Читал «Чертову лужу» Жорж Санд, там говорится: «Чи
стота нравов — священная традиция в некоторых местностях,
удаленных от растленной суеты большого города». XVIII век,
Буше, художники и романисты стиля «трюмо» украшали кре
стьянина только ленточками; г-жа Санд наделяет его душой,
а вдобавок и своей собственной душой. Фальшивый талант
и талант фальши, который восходит к «Полю и Виржинии»,
через «Астрею» *. От г-жи де Скюдери, через г-жу де Сталь и до
г-жи Санд, все женщины отличаются талантом фальши. < . . . >
<...> Для «Молодой буржуазии»: один приятель опреде
ляет материальную ценность молодого человека, намеренного
вступить в брак: «Ваше имя стоит двадцать тысяч франков»,
и т. п.
В эти дни, покупая мебель, я все больше и больше убеж
даюсь в том, что так называемый заработок в торговле вовсе не
заработок, а результат целой серии надувательств, и я начинаю
146
думать: какие же воры и лжецы будут составлять верхушку
общества лет через сто, когда вся аристократия Франции станет
аристократией прилавка.
Свалилась нам на голову наша родственница Августа, —
она отдает своего малыша в коллеж Роллена. Достоин сострада
ния этот муж-тиран, ее муж! Он — заклятый враг аристокра
тов и попов, а сын его учится в самом аристократическом и
самом религиозном коллеже, дочь вышла замуж за человека,
который соблюдает пост по пятницам и субботам и ходит при
чащаться! Августа сообщает нам, что у дочери бледная немочь.
О, ирония судьбы! Эта миллионерша, эта девица с приданым
в четыреста тысяч франков не может произвести на свет потом
ство, о чем мечтают ее родители, — ибо, как она сама мне рас
сказывала, у нее слишком жидкая кровь, из-за того, что она
недостаточно питалась в детстве, в доме своих родителей, —
недостаточно питалась, и это в провинции! Мольеровский Ску
пой, бальзаковский Гранде — что они по сравнению с
этим? < . . . >
Шолль привел ко мне обедать Марио Юшара, автора «Фьям-
мины», которую я не видел и не читал, но прекрасно представ
ляю себе: Юшар мне кажется чем-то вроде Скриба-сына. Он
высокий, худощавый, смуглый; английский костюм, спокойные
манеры, мягкость и изящество в обращении; черные волосы на
голове и черные бакенбарды тронуты серебром, глаза — улыб
чивые и ласковые. Он говорит о своей жене Мадлене *, как о
человеке, которого он когда-то встречал в обществе, а затем
потерял из виду.
Кофейня «Риш» в настоящее время намерена быть приста
нищем только для литераторов в перчатках. Странная штука:
публика равняется по месту. Здесь, под этим белым с позоло
тою потолком, среди красного бархата, не смеет появиться ни
один оборванец. Мюрже, с которым мы обедаем, выкладывает
