то в декабре даже не было одеяла на постели.
Мы дома, — никаких известий.
Вечером курим трубки в нашей гостиной, по-королевски
обставленной мебелью Бове, радующей наш глаз, но не
сердце, и под влиянием всего прошлого, с которым мы сопри
коснулись за день, обращаемся памятью к школьным годам,
поочередно рассказывая и вспоминая.
Эдмон говорит о коллеже Генриха IV и о Кабоше, стран
ном преподавателе, который в третьем классе всем, избежав
шим Вильмере, задавал для перевода на латынь сен-симонов-
скую характеристику герцогини Бургундской и который пред
сказывал Эдмону: «Вы, сударь, когда-нибудь нашумите». Тон
кий, изящный ум, с оттенком какой-то монашеской учености,
горьковатая улыбчивая ирония — один из наиболее симпатич
ных образов, сохранившихся в памяти Эдмона, один из тех
преподавателей, кто пробуждает понимание прекрасного стиля
и прекрасного французского языка... Он уже определил свою
роль, противопоставив себя тиранам и защищаясь от них до
вольно слабыми кулаками. Затем — своего рода предсказания,
которые приятели тычут друг другу в физиономию: «О, ты еще
будешь писать!»
Жюль вспоминает Бурбонский коллеж. Вот учитель шестого
класса Гербет — он весь урок подряд рассказывал, как был
в Национальной гвардии; этот прохвост, который испортил
Жюлю такое счастливое детство, безжалостно подстрекая
его к соисканию наград, к участию в конкурсе. Позднее, во
втором классе, был учитель, которому Жюль не нравился только
потому, что мог сочинять столько же каламбуров, сколько и
тот, и таких же скверных; а этот благословенный класс рито
рики, откуда он
нять невероятную драму в стихах — «Этьен Марсель», на
террасе Фельянов, определяя час возвращения домой по му
зыке, сопровождавшей смену караула у Бурбонского дворца;
если же иногда он и сидел в классе, то занимался тем, что рисо
вал пером на полях учебников иллюстрации к «Собору Париж
ской богоматери» во время уроков двух учителей, один из кото
рых, преподаватель французской риторики, на следующий день
после февральской революции заставил в классе читать Бе-
150
ранже, меж тем как преподаватель латинской риторики — брат
академика Низара — заставлял читать Иеремию и прочих биб
лейских плакальщиков. А его товарищи, а тот мальчик в очках,
которому завидовал весь класс, когда он рассказывал, будто
спит с горничной своего отца и, кроме того, влюблен в мадемуа
зель Рашель, и даже видел ее квартиру, сдающуюся внаем!
И уже в те времена — ненависть к нему со стороны негодников,
столь единодушно освистывавших плохие французские стихи,
которые он отваживался вставлять в свои переводы с латин
ского, и его французские речи, самые короткие во всем классе.
Ни малейшей надежды. Лихорадка и в голове невероятная
пустота. А вместе с тем не хватает мужества самим узнать о
решении. Целый день слонялись по набережным, топотом ног
глушили неотвязную мысль.
Из коллежа Роллена мы привели к себе сына наших род
ственников, миллионеров из Бар-на-Сене... Нет, мы не думаем,
что персики в наше время были лучше; но считаем, что если
мы в детстве и не были лучше нынешних детей, то по крайней
мере были не такие, как нынешние. Раньше дети умели заба
влять и забавляться. У них были свои маленькие страсти и уже
большие увлечения, им доставляло огромную радость обещание
взять их в театр, у них, случалось, болели животы после обеда,
если за ними не присматривали; у них была детская жажда
всего запретного, их радовала любая перемена, любая неожи
данность. Они излучали повсюду свет, удовольствие, живость,
впечатлительность, несдержанность, свою страстность буду
щего человека, человека в миниатюре. Ребенок, которого мы
вели за руку, был внешне таким же ребенком, как дети нашего
прошлого, — те же движения, та же возня, но и только, — ни
настоящих радостей, ни безрассудства, ни подлинного детства.
Он даже не объедается!
Юшар видел Бофора, нового директора Водевиля. Нашу
пьесу ни приняли, ни отвергли: «Директор не берет на себя
смелость принять ее сейчас. Он предвидит какую-то опасность,
хочет обождать...» — Что ж, наша «Газетка» * еще не совсем
готова, но — терпение...
151
< . . . > Ателье — веселое место? Место, где есть художники и
где нет солнца!
< . . . > В кофейне речь заходит о Тюргане, сотруднике «Мо-
нитера». Кто-то рассказывает, что Тюрган, войдя с человеком
в более или менее близкие отношения, тут же вносит его фами
лию в свою книжку, настоящую книжку банкира; в одном столб
це — приход, в другом — расход; при первой же услуге, кото
рую оказывает сам, ставит отметку в графе «расход»; если ему
тоже отвечают услугой, он отмечает это в графе «приход» и
каждый месяц подводит баланс, чтобы у его дружбы и любез
ности всегда был значительный актив.
ГОД 1858
< . . . > От жизни одного человека сейчас зависит все обще
ство: * все пожелания и вся тревога за личные интересы каж
дого — в том числе и биржевиков, играющих на повышение, да
