кокотки... тонкое белье, знаете ли...»
Написал Шарлю Эдмону по случаю хвалебной заметки в
«Прессе»: «Милостивый государь, спасибо, большое спасибо!
Наши иллюзии обращены в прошлое, ваши верования — в буду
щее; но, как ни далеки наши боги, для нас всегда будет суще
ствовать некая общая родина, где мы будем обмениваться ду
ховным рукопожатием, своего рода Иерусалим свободных и бла
городных идей, где мы сообща будем искать утешения и му
жества».
< . . . > Чем дальше, тем больше жизнь кажется нам буф
фонадой, которую надо и воспринимать и покидать смеясь.
Путье повел нас в Ботанический сад, — вот уж что меньше
всего выражает идею бога для тех, кто его настолько уважает,
чтобы не мыслить его просто большим и грубым каменщиком,
занятым постройкой миров. Убогая фантазия, повторяющиеся
формы... На мой взгляд, больше величия в мозгу человека, чем
во вселенной, в «Комедии» Бальзака — чем в комедии бога.
Вот огромной черной гадюке служитель бросил трех лягу
шек, которых она поглотила. За что? В чем может состоять
первородный грех лягушки?.. И жуткая мысль, неверие в
какую-либо справедливость овладевает человеком, когда он стал
кивается с этим
ного и всеобщего истребления, который охватывает всех, начи
ная от какого-нибудь клеща и кончая слоном! В древних рели
гиях все прекрасно сочеталось и обосновывалось. Бог был зло,
страшилище, которому поклонялись. Но бог I года христиан
ской эры совершенно не подходит для мира, где господствует
рок и право сильного. Это барашек в цирке.
Когда лягушка исчезает в треугольной змеиной голове и
змеиная шея растягивается и играет, как латунная пружина,
женщина, стоящая со своей служанкой неподалеку от нас, от
водит глаза и произносит: «Ужасно!» Это одна из крупнейших
158
в наше время торговок человеческим телом — Элиза, Фарси * II.
Чуть подальше, в отделении травоядных, мы натыкаемся на
борца Виньерона. Так вот каковы прогулки и развлечения этих
сверхпресыщенных, этих последних представителей античного
мира в мире современном — атлета и сводни.
Бегемот, лежащий в своей каменной купели, выплывает на
поверхность. Над водой раскрывается нечто огромное, розовое,
бесформенное, какая-то глыба слизистой ткани, выпуская книзу
острый копьеобразный язык, — при виде этой исполинской па
сти, плавающей в воде, как огромный лотос, кошмаром возни
кает перед вами уголок допотопного мира.
Для «Молодой буржуазии» — обратить внимание на тетку и
кузину Пасси.
Молодая девушка, новый и уже распространенный тип —
«Ордена вы не получите!» С этих слов наш великолепный
Луи начал свой рассказ:
— В Биарице существует библиотека в двадцать пять то
мов, среди них была ваша «История Директории». Дам
говорит императрице: «Вот новая книга, которая будет вам
интересна,— «Французское общество при Директории». Импе
ратрица взялась за книгу, затем стиль начал ее слегка утом
лять, а затем она вдруг захохотала. Подходит император, спра
шивает, в чем дело. Императрица показывает ему слово
примененное к женщинам времен Директории. Император смот
рит, перечитывает, удостоверяется в том, что действительно так
написано, и сурово закрывает книгу...
Вот почему, утверждает Луи, нам не получить ордена! Рас
сказал об этом случае генерал Роге, который все видел собст
венными глазами и слышал собственными ушами. <...>
На Королевской площади, в мрачном углу, где у дверей то
мятся в ожидании две кареты, стоят полицейские и вереница
обитателей Марэ, супружеских пар в стиле Домье, последних
простоволосых гризеток... Это здесь. Вхожу вместе со всеми.
Сперва — большая комната, куда проникает тусклый свет с
холодного и голого двора; повсюду на вешалках — поникшие,
159
будто скорбящие, платья умершей, платья женщины, платья
королевы: белые бальные накидки из атласного пике, одеяния
Гофолии, все реликвии этого тела, все одежды этой славы, раз
вешанные на гвоздях, словно по стенам морга, похожие на при
зрачные покровы, облекавшие ночную грезу, которые застывают
и умирают с первым лучом солнца.
Несколько торговцев этим пышным и поблекшим тряпьем
расхаживают вдоль стен, выискивая в тунике Камиллы прореху
от меча ее брата.
«Проходите, господа и дамы!» — раздается визгливый голос
глашатая, и он подталкивает бурлящую толпу.
А вот и серебро — салатницы, ведерки для шампанского, до
вольно заурядные, ни Мейссонье, ни Жермен таких не рисо
вали; книги в убогих переплетах с кожаными корешками; три
серебряных несессера, бриллианты, ларчик с драгоценностями,
подделками под этрусские безделушки Ватикана и Museo
Borbonico 1, и с цыганскими драгоценностями, случайными кам
нями, оправленными каким-нибудь Жилем Забулдыгой из Тюн-
ского царства; * ужасный десертный сервиз расписного фар
фора; на буфете несколько чашек плохого современного севр
ского фарфора играют в прятки с одной-единственной старин
ной севрской чашкой.
«Проходите, господа и дамы!» — снова слышится визгливый
голос.
А гостиная! Плоды трудов убогого обойщика! Вот небольшая
