На другое утро в 6 часов пришел Вася за отварной водой, пришел ко мне, просил не сердиться, объясняя всё их патологическим состоянием, просил прийти и принести образок на дорогу.
Часов в 11 я пошла на вокзал. Сильный мороз. Как муравьи, люди тащат свои тюки и чемоданы на вокзал. Сколько их! Едут на грузовиках, на дровнях. Все последнее время город в лихорадке эвакуации[942]. Что это означает, чем это вызвано? Я понимаю, что люди безумно устали от постоянной напряженности нервов. Вася говорил: «Довольно мертвецов, я видел трупы с отрезанными мягкими частями[943], видел отрубленную голову, которая валялась у Соляного городка[944], довольно, больше не могу». Но уезжают все вузы, Университет, Консерватория, медвузы, театр Радлова, Комсомола[945], джазы, ансамбли песен и плясок (Цуккерман). Мы с Васей пошли по перрону. Встретили Всеволода Англиевича Сулимо-Самойло. «Уезжаете? А я остаюсь защищать Ленинград», – смеюсь я. «Может быть, вы и правы, но эта эвакуация – массовый психоз, и я, к сожалению, ему поддался».
На вокзале 25 февраля уезжающим выдали талоны в столовую. Они получили по большой (Вася говорит – тройной) порции пшенной каши, по сардельке и по кило хлеба. Остались очень довольны. Рядом с ними сидит композитор М. Юдин. Сонечка что-то напевает. Мы с Васей хорошо на этот раз простились, хоть бы только им благополучно переехать Ладожское озеро.
Эшелон ушел вечером, я не провожала, т. к. шла на ночное дежурство.
Теперь собирается уезжать Катя Князева с университетской организацией, и бабушка остается, по-видимому, на моем попечении. Я сегодня совсем расстроена – мне кажется, от визита Маргариты Валерьевны. Это человек обреченный. Она пришла вчера, села у печурки – «Ne m’approchez pas, je suis pleine de poux»[946]. На ней вши кишат. Она сидела перед огнем и ловила их. Под глазами кровоподтеки, худоба страшная, кожа лица в складках. Она не голодала совсем, т. е. если сравнивать ее питанье с нашим. В клинике (Максимиллиановской поликлинике) столовая, на фабрике, где она тоже работает, она получала пробу, т. е. лучший обед, сейчас ее поят молоком, но, очевидно, дистрофия уже в такой стадии, когда ничто не может помочь. Говорит и ходит она как сомнамбула. Ее должны были принять на стационар фабрики и не приняли из-за вшей. Теперь она ложится в больницу, из которой, по-моему, ей не выйти. Она невероятно несчастна и чувствует себя прокаженной. Вид ужасный и именно обреченный. И как-то скверно на душе.
Встретила на днях Элеонору Алексеевну Иванову, с которой мы, как и с Петровой-Водкиной, говорим по-французски. У нее другие слухи: «Les kommunistes, les NKVD fuient – il n’y aura plus d’institutions soviétiques, ce seront les anglais et américains qui seront les maîtres!»[947] Здравствуйте! А немцы ежедневно раза два в день нас бомбардируют сильнейшим образом. С каким бы наслаждением я уехала, если бы было куда ехать, где голову приклонить.
Я сейчас не голодаю. Прибавка хлеба, круп, мяса, хотя и минимальные, сделали свое дело – мне кажется, что я больше не слабею, я не устаю на дежурстве. Вчера ходила к Любе Насакиной на Галерную улицу без всякой усталости, любовалась солнечным Петербургом, гордым Исаакием, дворцом царицы Прасковьи за рекой[948], Адмиралтейством, откуда-то появившимся фасадом Екатерининского института, освещенным закатным солнцем. Но бомбардировка потрясает мои нервы, я ее не выношу. А что будет, когда начнутся бомбежки, нервов на это уже не хватит. Народу на улицах мало, если сравнить с тем, что было, переполненными трамваями, автобусами, троллейбусами. Троллейбусы стоят, занесенные снегом, а по улицам снуют больные люди. Здоровых лиц нету.
3 марта. Заходила Елена Ивановна. Лесотехническая академия тоже эвакуируется. Е.И. было предложено ехать, но она отказалась. Вернуться в Ленинград будет невозможно. Рассказала следующее: опять вводятся строгости, за опоздание снимают с работы.
2) Рабочий, проболевший два месяца, переводится на иждивенческую карточку.
3) Все справки, заменявшие больным бюллетени, с 3 марта аннулируются, будут действительны только новые, их будут выдавать очень строго.
4) На работу людей с отеками принимать не будут.
5) Эвакуировать дистрофиков не будут.
Все это жестоко до цинизма, но, очевидно, с людьми, дошедшими или доведенными до бараньего состояния, иначе обращаться и нельзя.
А карточки иждивенцев таковы, что на них можно три раза в декаду пообедать. Мария Евгеньевна имеет право использовать в декаду восемь талонов по 20 гр. крупяных и 125 мясных. За суп вырезают один талон, за кашу два. Вот тут и выкуси.
Уехала сегодня Катя Князева. Бабушка же брошена одна, без денег, без дров, по-видимому, на мое попечение. Когда я Кате говорила и настаивала, чтобы они как-то обеспечили бабушку, она отмахивалась: все сделает тетя, все надежды на тетю. «Но ведь вы же понимаете, что на Маргариту Валерьевну надеяться нечего, она не встанет». – «Ничего не знаю, мне бы только уехать».
Князевы создания паразитарные.
