14-го за один день должна была быть проведена подписка на новый военный заем. Делается это так. Несколько человек, в том числе и меня, позвали к нашему зам. директора Воронову. Он болеет и лежит в комнате за дворницкой. Он ведает «Спецчастью»[962], т. е. НКВД, жена его там официально служит. Он полуинтеллигент, у него острые черты лица, острые глаза. Со мной он крайне любезен всегда. Он сказал несколько слов о важности займа и добавил, что подписка должна быть на месячную зарплату без всяких послаблений, а кто хочет, может внести наличными за месяц или 50 %. Мне поручили медсестер. Двое заартачились, их вызвали к Воронову – и они подписались, конечно. Я написала несколько слов в стенгазету, и написала искренно, ни разу не произнеся слово «советский». Я написала, что враг должен быть и будет сломлен, тому порукой патриотизм всего народа и героизм Красной армии. Разве это не правда? Я глубоко убеждена, что армия, победившая внешних врагов, победит и внутренних.
19 апреля. Лежу в глазной лечебнице и испытываю наслаждение, что могу лежать, не бегать по чужим делам, лежу, и даже мыслей никаких нет в голове. Начала читать воспоминания Кузминской[963], но не читается. Надо отдохнуть. Für eine 60-jährige Dame[964] я слишком замоталась. То были хождения к прокурору по делу Елены Ивановны, затем в милицию из-за украденного паспорта и, наконец, хлопоты о бабушке. Бедная Мария Евгеньевна в безвыходном положении, и я вместе с ней – в чужом пиру похмелье. Вера хочет уходить и устраиваться на работу, чтобы получать карточку 1-й категории и быть избавленной от трудповинности. Это вполне резонно. Я умолила ее остаться до 1-го, отдала ей свой паек за декаду и шерстяное платье Марочкино, уговорила. Хлопочу о помещении бабушки в дом инвалидов. 17-го пешком отмахала туда за Смольный, устала до потери сознания, а предстояла бессонная ночь в больнице.
С 15 апреля ходят трамваи и производят впечатление восставших после продолжительной и тяжкой болезни. Ходят медленно, скрипят, ежеминутно портятся. Рвутся провода, ломаются дуги. Лечь сюда я должна была 18-го. Решила после ночного дежурства сходить в баню, первый раз за всю зиму. Бани только что начали функционировать.
Около 2 часов пришлось прождать в очереди, но какое блаженство вымыться. Тепло, обилие воды, чисто, какое наслаждение бедному усохшему и засохшему за эту зиму телу.
Странное впечатление производит это обилие голых, сухих, поджарых тел в банном тумане. Зрелище более приятное, чем прежние отвислые жирные животы, зады и груди. Дожидаясь своей очереди у крана, я стояла за пожилой женщиной. По ней можно было изучить анатомию, все мышцы, их прикрепление, все так же ясно, как на известной гипсовой фигуре Ecorché[965]. Ягодиц нет, есть только тазобедренные кости. Мяса нет. Животы сморщены, но кожа не висит. Мы не похудели за осаду, мы высохли, оттого и умираем. Несколько молодых тел, свежих, неусохших. У одной девушки фигура греческой статуи, какой-нибудь Аталанты, Дианы в молодости. Высокая, с длинными ногами, чудесной линией бедер, небольшой крепкой грудью.
Я не удержалась и высказала ей свое восхищение, она пожаловалась на слабость и боль в ногах.
Попала я сюда так: 16-го звоню в Комитет по делам искусств насчет стационара – отказ. Я страшно обозлилась и огорчилась. Чувствую, что сил больше нет, надо полежать. Дежурила. Встречаю Мушковскую и Маева. Она спросила: «Что это у вас такой плохой вид, синюшные пятна на лице? Вам надо лечь», – и обратилась к Маеву. Тот дал согласие, но старшая сестра требует, чтобы я в свои дни дежурила. Доктор Галкин обещает меня отстоять. Зачислили с 18-го. Вчера вечером зашла к нам в палату Надежда Яковлевна Соколова, ее сестра лежит тут же. Это единственный человек в институте, с которой у нас общий язык (увы, она оказалась осведомительницей). Она из морской семьи Павлиновых, их брат художник и гравер П.Я. Павлинов. Она пессимистически настроена. По ее словам, немцы скапливают большие силы в Финляндии. Она рассказывала мне, что знавала одну ясновидящую, Давыдову, которая бывала у них. Умерла в 30-х годах глубокой старухой. С детства, глядя на воду, рассказывала целые истории, не сознавая еще своего дара. В 30-х годах она говорила Н.Я.: «Вот ты скажешь, что старуха совсем завралась, но я тебе говорю, что я вижу много мертвецов на улицах Петербурга, так много, что вы уж их не замечаете. А потом горшок перевернется, всех накроет, и на другое утро проснетесь, и все будет другое. Перед этим умрут три человека. А ты еще встретишь своего бывшего жениха и выйдешь за него замуж» (он эмигрант).
В палате нашей 6 глазных больных, из которых четверо ранены артиллерийским обстрелом, все работницы.
Пролетарки всем недовольны: порции малы, одно холодно, другое подано с опозданием, все их обкрадывают. Меня же после порций из столовых радует сравнительное обилие еды.
