Я ему написала, что о Толстой мне добавлять нечего, т. к. в течение зимы, даже с начала войны, мы совсем не видались, обе работали, а она была занята семьей. Увидались в мае, делились впечатлениями о детях, внуках; она читала мне свои стихи, прекрасные по форме и по содержанию. О политике не говорили. Н.В. страстно переживает все перипетии нашей Отечественной войны. В данный момент, при случайной встрече в Союзе писателей, она восторженно передала мне очень приятные слухи о взятии нами Лигова[1021]. Я никогда не запоминала отдельные фразы, выражения, для меня играет роль общее настроение и направление мыслей. А об этом уже я говорила.
Левин делает «беспощадное» лицо. «А почему вы о главном, о Лигове, говорите в последних строчках, это надо развить!» Я: «Вы мне сказали развить эволюцию Н.В. по порядку: что было весной, зимой и теперь. Поэтому о сегодняшней встрече я могла говорить только в конце и добавить ничего не имею, мы обе торопились по разным делам».
«Вы уверяете, что не говорите о политике, – это неправда; все говорят о политике, а вы до сих пор влюблены в Тухачевского!» Не помню, что я ему ответила, но он потом извинялся, уверяя, что пошутил.
«Вы по вашей работе должны встречаться с военными, надо очень быть внимательной к их разговорам». Я: «Уверяю вас, из моего длительного опыта – ни один человек, малознакомый, говоря о театральном деле, не станет говорить о политике, все осторожны». – «Ничего подобного, при первой встрече не станет, но при второй и третьей уже станет. Надо следить, мы окружены шпионами, диверсантами, вредителями». Я и говорю: «Я с вами не согласна, но что же – вы хозяин».
«Беспощадное» лицо – это правильно.
Я играла в больное сердце, надо просто его разыгрывать, я думаю, это не очень трудно. Он уверяет меня, что хлопочет о моем телефоне, «для вашей общей работы, для работы у нас…». Fat[1022].
От него зашла к Говоровой, т. к. Животова передала мне, что есть место для художницы по плакатам на заводе Сталина[1023]. Нашла ее очень опухшую, получила повестку и решила уезжать. Денег ни гроша, полное неумение устраиваться. Я ее считаю исключительно талантливой художницей, Верейский ей в подметки не годится. Но
Нина Меерсон дала мне сохранить фамильный еврейский светильник и портрет маслом старого еврея работы художника Зощенко и подарила очаровательный кувшинчик белого металла вроде серебра и столь же очаровательного маленького Боккаччо по-итальянски.
24 июля. Уже около недели идет бой под городом. Почти не смолкая грохочет артиллерийская канонада. По газетам смутно, а по слухам более подробно: мы начали наступление, взяли Лигово, Стрельну, какой-то важный укрепленный пункт около Петергофа. Открыли бы здесь второй фронт с помощью союзников, но они что-то не охочи на это, мерзавцы.
У меня кисло на душе. В нашем дворе на меня сзади налетел мальчишка на велосипеде, сбил с ног, я упала на асфальт и сильно расшибла оба колена. Они распухли, болят.
С моим интервью ничего не выходит. Без телефона зарез. Я уже третий раз жду Зака, и всё понапрасну. (Для статьи о кукольном театре во время блокады.) Хожу в Эстраду, сговорилась с Лебель, и тоже зря, у нее все заболели, она ничего не приготовила.
Я голодна. Съев свое серебро в три дня, я отекла, т. е. появились отеки на лице. И теперь еще труднее.
За серебряный молочник, чайник, сахарницу весом 1 кг 100 гр. (чудесной работы, стиль рококо) я получила 1150 гр. крупы, 600 гр. гороха и 187 гр. масла. Курам на смех.
Мой третий визит к моему энкавэдэшнику.
Очень мне было больно продавать это серебро. Все эти предметы папа собирал постепенно, все в одном стиле. Было 4 предмета – молочник, чайник, сахарница и сухарница. После маминой смерти мы поделили их с Лелей. Она взяла сухарницу и чайник.
Позже я где-то нашла такой же точно и купила. Голод не тетка.
4 августа. Вчера, уже темнело, было около 10 часов – стук в дверь. Иду отворять: «Кто?» – «Любовь Васильевна дома?»
Приятный голос моего филёра. Я объясняю Левину, что не могла предупредить его, что не приду, рассказываю о болезни.
Провожу в столовую, где навела за эти дни порядок (мне кажется, красное дерево ему импонирует), я вообще веду с ним разговоры в светско-салонном тоне. Спрашивает адрес больницы. «Вы не хотите выпускать меня из вашего поля зрения», – говорю я. «О да, ни в коем случае». Просит, чтобы я, когда выйду из больницы («поправляйтесь поскорей»), зашла на улицу Некрасова и подсунула записочку под его дверь, он там бывает почти каждый день.
Это явочная конспиративная комната для уловления душ. Очевидно, и Елена Ивановна туда ходит.
