Зачем я ему? Или он так недалек, что надеется от меня получить какие-либо доносы и клеветы на моих друзей и знакомых? Он наивен. Вероятно, ему дано задание обработать какое-то количество людей, какую-то группу, к Наталье Васильевне он подойти не смеет, а через меня думает «осветить» или «просветить» писателей, артистов, которые, по его словам, со второй встречи будут мне открывать души, а он через меня вылавливать шпионов. «Мы окружены шпионами, диверсантами, вредителями, немецкими агентами», – как-то сказал он мне, повторяя газетные статьи.
Так и лови их, а он теряет драгоценное время на мое уловление.
Когда он ушел, у меня осталось впечатление прикосновения жабы, какой-то плесени, до которой я дотронулась.
Не будь им ни дна ни покрышки.
Быть в поле зрения такого чекиста! Весело. Хоть бы поскорей попасть в больницу и подольше там побыть.
Было назначено мне сегодня ложиться туда, пропутешествовала зря, мест не оказалось. Вышел директор, извинялся, вчера был страшный наплыв больных-дистрофиков, приносили прямо с улицы. На соевых жмыхах далеко не уедешь.
Все эти дни сильная канонада. Кто стреляет, где – неизвестно. Но стрельба такая, что иногда окна дребезжат. На меня она действует удручающе, кажется, вот-вот немцы войдут или бой приблизится еще, надо торопиться куда-то, не успею попасть в больницу…
На улицах, в трамваях никто об этом не говорит, как будто все тихо и мирно. Только в одном проходном дворе с Малой на Большую Конюшенную[1025] при сильном залпе орудия гражданка, баба, сидевшая на солнце, ахнула: «Ой, Господи, какая жуть надвигается!»
Эвакуация прекращена. Вероятно, пути нужны для другого.
Ничего не знаю об Елене Ивановне. Ей не перерегистрировали паспорт и не выдали карточек. 1-го я взяла на два дня хлеб и смогла ей дать за один день, а дальше не знаю, как она будет, она эти дни не показывалась.
Она мне несколько раз приносила и заставляла меня брать хлеб – у нее, дескать, остается.
Когда выяснилось, что она на меня доносит, я поняла, что у нее совесть нечиста и ей хотелось хоть таким образом замолить свой грех.
Все это чудовищно.
Лишить человека хлеба – пролетарская зависть ко всему. Устала я за эти дни ужасно, я совершила настоящие travaux d’Hercule[1026]: убрала всю квартиру, подмела везде, это при больных ногах. Починила буфет. Встала сегодня в пять утра. Надо ложиться. Сейчас уже девять, завернусь с головой и не буду слышать «грозу военной непогоды»[1027].
10 августа. Лежу в больнице. Отдохнуть, полежать очень приятно. Но голодно больше, чем дома. Лариса (Шведова) напрасно так расхвалила Наталье Васильевне свою больницу, говоря, что она не дает воровать, зато ворует сама. Питание слабое, гораздо хуже, чем было в глазной: утром каша не каша, а поварежка супа с воспоминанием о крупе. Поэтому главная pièce de résistance[1028] – черный хлеб – дается сырой и тяжелый. Я выучилась в столовой крошить хлеб в кашу, перемешаешь его с этой жидкостью, глядишь, хлеб-то и пропитается вкусом каши, и ее как будто больше станет. Зато хлеба мне, конечно, не хватает.
Мучительно это постоянное ощущение несытости. Я все время «перемещаю внимание», – читаю, пишу письма. Но все же такое состояние надоело. Доктор находит у меня порок сердца, t° 35,7 – 36.
Кроме меня в палате одиннадцать баб, пролетарок. У всех дистрофия, цинга. Ноги в коричневых лиловатых пятнах. Все они завистливы до предела.
Я вошла с маленьким чемоданом, после ванны мне дали халат. Сразу же, я еще не дошла до кровати, поднялись крики: «Вот, тут с целым чемоданом пропускают, а нам и сумок пронести не дали, я уж неделю здесь лежу, халата все не дают» – и т. д.
Завидуют друг другу. Стóит одной выйти из палаты, начинают «мыть ей бока», как выражается моя соседка, самая тихая и кроткая из баб. Но, приглядевшись и прислушавшись за эти дни, я убедилась, что все они глубоко несчастны. Почти у всех за эту зиму умерли от истощения мужья, сыновья, родные; сами пришли сюда еле живые, на костылях. Так как все проболели, или, как теперь говорят, пробюльтенели, больше двух месяцев, всех ожидает переход на третью категорию карточек, т. е. на голодный паек. А все голодны уже и сейчас, «как шакалы» (их слово). При этом никакой культуры, никакого развития, и опять-таки зависть и злоба на культуру. Они все невероятно много пьют, я думаю, не меньше пяти-шести литров за день горячей воды – это при дистрофии! Я пробовала советовать поменьше пить и высказала свои соображения на этот счет. «Ну вы культурные, вы и не пейте, а мы некультурные, жрать хочется, вот и пьем», – злобно ответила самая озлобленная.
У всех почти корни в деревне, и о деревне говорят с любовью, красочно, образно, деревне в прошлом.
