А о Сталинграде, бедном Царицыне[1073], где происходит ожесточеннейшее и кровопролитнейшее в мире сражение, никто не думает и не говорит: запастись бы хряпой[1074] или капустой, ботвой от турнепса, какими-то досками, перезимовать лучше, чем в прошлом году, – единственный помысел, а что там, за кольцом блокады, творится, все равно. Лишь бы пережить, выжить.
Остродистрофические женщины, которые еле передвигали ноги в начале лета, исчезли, их больше на улицах не видно. Вероятно, перемерли.
У женщин средних лет вид нездоровый, кости черепа обтянуты кожей. Среди молодых девушек очень много цветущих, все блондинки очень светлые при явном участии перекиси, причесаны все одинаково à lа Аполлон Бельведерский; спереди надо лбом два локона положены, а сзади грива до плеч. У всех этих девиц очень хорошенькие новенькие туфельки и такие же чулочки. Ходят очень быстро и очень весело.
У юношей вид нездоровый, дистрофический.
2 октября. Мы покрылись корой; инстинкт самосохранения создал этот панцирь над нашими нервами, т. к. иначе пришлось бы сойти с ума.
В поисках кукловодов я спросила у бухгалтерши Деммени о Немковском, главном и лучшем работнике совхозно-колхозных петрушечных театров. Застрелился. Был призван в Красную армию, был на фронте. Немцы повели наступление, Немковский был тяжело ранен в обе ноги, даже, говорят, будто бы оторвало обе ноги. Чтобы не попасть в плен, застрелился на глазах у товарищей. Он еврей.
Нина Барышникова повесилась от голода. Ада Гензель с ней видалась, подкармливала ее немножко, всегда посылала что-нибудь Андрюше. В декабре она слегла. (Была у нее, как и у меня, продуктовая карточка первой категории.) Говорить могла только о своем голоде, о смерти. Ада ее навещала, пыталась воздействовать на нее, подбодрить, но тщетно. Последний раз Ада была у нее 28 декабря. 7 марта Нина, как всегда, отправила Андрюшу за хлебом. Вернувшись, он нашел дверь запертой. Влез на дверь и сквозь фрамугу увидал, что мать повесилась. Он выломал стекло, снял Нину из петли – было уже поздно, она умерла.
Андрей продал ее вещи, кое-как кормился первое время, затем отец, А.А. Голубев, поместил его в больницу на Бронницкой[1075], где он и умер. Что может быть страшнее этой истории?
А вот факт, относящийся к отделу «Времен и нравов»: соседка Елены Ивановны спокойно рассказывает ей: «Сестра больна и навряд вернется из больницы, вот я ее вещи и продаю. Зять тоже не вернется. Его арестовали – он крал детей, резал их и мясо продавал».
Бедного Маширова отвезли сегодня в больницу с сильнейшим сердечным припадком. Бедного старика, ему же много за 60 лет, заставили руководить сломкой домов для отопления института.
Эта заготовка дров превратилась у нас в какую-то дикую оргию. Отправили совершенно неопытных людей, мужчин и женщин, ломать двух– и даже трехэтажные дома. Много убитых, масса искалеченных. Ада Гензель, которая сейчас работает сестрой-хозяйкой в Мариинской больнице, рассказывает, что больница полна ранеными с построек. Одной сестре перерезали сухожилие – она не будет владеть ногой. При Елене Ивановне на соседней постройке двое убились насмерть.
Приходится ходить по балкам на высоте второго-третьего этажей – кто же это может?
Ехала в трамвае, одна женщина жаловалась другой: «Домик мой маленький, каких-нибудь десять кубометров еле выйдет из него дров, – рушили, пропадает огород, куда с собой повезу, под кроватью, что ли, бочку с капустой ставить?»
А сосед Алексей Матвеевич ломал дом в Шувалове[1076], трехэтажный, великолепной постройки; такому дому стоять бы и стоять. Поселить туда жителей из мелких, старых домов, у них бы, по крайней мере, не пропало бы ни имущество, ни запасы, ни огороды. А у нас стригут все под гребенку, не считаясь с жизнью и людьми. Это называется, оказывается, «штурмовщина».
Я рассталась со своей столовой. Меня прикрепили к столовой моих соседей, их учреждение в нашем же доме 8. Питание очень посредственное, но я получаю 500 гр. хлеба (это великое дело) вместо 400 и все продукты также по первой категории, и нет сои. Но зато я лишена поучительных разговоров столующихся иждивенцев.
Как-то за обедом у меня были соседями женщина в вязаном платке, типа прислуги из хорошего дома, средних лет, и усатый мужчина, может быть еврей, но без акцента, нечто вроде ремесленника. Оба с карточками третьей категории, иждивенцы.
Он: «Удачно сейчас купил хлеб у военного, 250 рублей заплатил. Он предлагал карточку на декаду, но хотел сразу получить 1200 рублей, у меня с собой не было. Он сказал – берите, потом сосчитаемся».
Она: «А я дала 1000 рублей. Уже выкупила 300 грамм крупы, 300 масла, мясо и т. д. (я не помню дозы по карточке первой категории). Не знаю уж, как будет считаться».
Откуда у них деньги? И постоянно слышишь, что покупают хлеб, у всех наквашенные овощи и т. п.
