Дневник. Том 2 полностью

книжного ряда выступал небрежно поставленный томик Кор¬

неля, очевидно, накануне Флобер читал его».

Погребальное шествие пускается в путь; пыльной дорогой,

по склону холма мы поднимаемся к церкви, — к той церкви,

куда весной ходила исповедоваться госпожа Бовари и где на

низенькой ограде старого кладбища шалили — вот как и се

годня — сорванцы, которым попадало от аббата Бурнисьена.

Как раздражают на похоронах эти неизменно возникающие

многочисленные репортеры, которые, зажимая в левой руке

277

блокнот, наспех заносят туда, безбожно все путая, назва

ния местностей и имена присутствующих. Но еще того больше

раздражает меня присутствующий здесь Лаффит, директор га

зеты «Вольтер» *, который только что положил себе в карман

сорок тысяч франков, — он сопровождает усопшего в последний

путь, уж конечно, с какой-то корыстной целью. Среди журна

листов, приехавших сегодня утром, я замечаю и Бюрти, кото

рый счел нужным примазаться к этим похоронам, — как он счи

тает нужным примазываться ко всему, что сулит хоть какую-

нибудь выгоду. Ему удалось даже, пробравшись в первый ряд,

подержать в течение нескольких минут кисть похоронных

дрог, — при этом рука его была обтянута черной перчаткой,

только что заимообразно взятой у меня.

Выйдя из церкви, мы направляемся под палящим солнцем

по нескончаемой дороге к величественному кладбищу Руана.

Беспечная толпа, которой успела наскучить длительная церемо

ния, уже помышляет о пирушке после погребения. Слышны раз

говоры о камбале по-нормандски, о молодых утках с померан

цевой корочкой — блюдах заведения Меннеше, а Бюрти бро

сает: «К девочкам», — игриво жмуря глаза, как похотливый кот.

Вот и кладбище в благоухании боярышника, расположенное

высоко над городом, который в лиловатых тенях низины выгля

дит аспидно-серым.

После того как гроб окропили святой водой, вся эта жажду

щая развлечений публика, со смехом и вольными шутками,

устремляется вниз — к городу. Мы трое — Доде, Золя и я — от

казываемся от участия в кутеже и возвращаемся обратно, бла

гоговейно разговаривая о покойном. <...>

Пятница, 14 мая.

Горько и тяжело было на душе во вторник — день похорон

Флобера, а что еще пошло потом... Муж племянницы покойного,

виновник его разорения, не то что человек, как говорится непо

рядочный в делах, но попросту мошенник (ибо иначе не назо

вешь человека, который присваивает себе двадцать франков,

предназначенные для слесаря) и карточный шулер. Что касается

племянницы, — этой зеницы ока нашего Флобера, то о ней Мо

пассан затрудняется что-либо сказать: она была, есть и будет

послушной игрушкой в руках своего шельмы-мужа, который

полностью подчинил ее себе, что обычно и случается при браке

подлеца с порядочной женщиной.

Словом, вот что происходит в доме после смерти Флобера:

Комманвиль без конца говорит о деньгах, которые можно выру-

278

чить за издания тех или иных произведений покойного, позво

ляет себе двусмысленные намеки по поводу любовной переписки

нашего бедного друга — и все это наводит на мысль, что он соби

рается шантажировать его бывших возлюбленных, еще остав

шихся в живых; он всячески заигрывает с Мопассаном и в то

же время не спускает с него глаз, следит за каждым его шагом,

не хуже полицейского агента. Так оно было до понедельника,

когда ему понадобилось отправиться в Руан, якобы по неотлож

ным делам, и он исчез, предоставив Мопассану и Пуше уложить

в гроб тело покойного, уже тронутое тлением. В день похорон,

под вечер, сразу после обеда, на котором, к немалому удивлению

присутствовавших там Эредиа и Мопассана, Комманвиль упле

тал за пятерых, последний уводит Мопассана в глубь сада, к бе

седке, и тут, в порыве притворной нежности, сжимая его руки,

долго не отпускает от себя, хотя Мопассан, человек сообрази

тельный, порывается уйти, понимая, что за этим что-то кроется.

А тем временем госпожа Комманвиль уделяет особое внимание

Эредиа, — присев с ним в саду, на уединенной скамье, она изли

вается в жалобах, что Максим Дюкан не счел нужным хотя бы

послать ей телеграмму, что д'Осмуа ненадежен, что Золя и Доде

относятся к ней с неприязнью, что меня, правда, она считает

человеком благородным, однако мало еще знает, и в заключение

заявляет ему, что сейчас, в трудную минуту своей жизни, она

так нуждается в преданном друге, человеке из хорошего обще

ства, который оберегал бы ее интересы и защищал от родствен

ников. И вдруг эта женщина, которую Мопассан ни разу в жизни

не видел плачущей, залилась слезами и, словно перестав под

влиянием нахлынувших чувств владеть собой, неожиданно скло

нила голову к груди Эредиа, — так что у него, как он сам рас

сказывал, мелькнула мысль, что он должен застыть как истукан,

а не то она тут же бросится ему на шею; дальше продолжалось

в том же духе: госпожа Комманвиль, сняв перчатку, положила

руку на спинку скамьи, у самого лица Эредиа, как бы вызывая

его на поцелуй. Спрашиваешь себя: что это, настоящая любовь

с первого взгляда, которой в минуту слабости и смятения не

могла противиться женщина, вспышка искреннего чувства,

быть может уже назревавшего с некоторых пор в ее душе? Или