Дневник. Том 2 полностью

махинации поверенного с надбавкой цен, не дает нам всего того,

что составляло ценность, прелесть и условность старой литера

туры. И, мысленно возвращаясь к нашим книгам, я спрашиваю

себя, не создали ли мы с братом некую связь между старой и но

вой литературой, показывая реальную действительность в рамке

старинного быта и старого искусства, восстановленных нами по

книгам прошлых веков.

Так вот, явится ли наше творчество литературой XX века

или же оно сливается с той литературой, которая в данный мо

мент выбрасывает за борт с еще большей решительностью, чем

это делал Бальзак, устарелый багаж поэта и художника?

Суббота, 20 сентября.

Флобер, укладывая чемодан, посвящает меня в планы своей

работы.

— Да, мне осталось еще дописать две главы; первая будет

закончена в январе, вторая, надо полагать, в марте или апреле...

Потом еще примечания и приложения... Словом, книга выйдет в

начале тысяча восемьсот восемьдесят первого года... * И я тут

же примусь за книгу рассказов... Знаю, этот жанр не пользуется

большим успехом у публики, но мне не дают покоя два-три сю

жета коротеньких повестей.

272

А затем я попробую осуществить совсем оригинальный замы

сел... Возьму две-три руанские семьи дореволюционной поры и

прослежу всю их последующую историю, вплоть до наших

дней... Я покажу — ведь это будет интересно, как вы нахо

дите? — родословную какого-нибудь Пуайе-Кертье, потомка ра-

бочих-ткачей... Мне хочется дать в романе много диалогов, под

робные описания обстановки, персонажей. А потом меня еще

ждет тот большой роман об Империи...

Но прежде всего, старина, мне надо развязаться с замыслом,

который стал для меня просто навязчивой идеей. Это «Битва

при Фермопилах»... Я даже поеду в Грецию... Я хочу писать

просто, обходясь безо всяких технических обозначений, таких,

например, как кнемиды... В этих греческих воинах я вижу отряд

презревших смерть, весело и даже с удалью идущий ей на

встречу... Я хочу, чтобы эта книга стала для народов «Марселье

зой» более высокого строя.

Воскресенье, 21 сентября.

< . . . > Читаю Библию в новом переводе. Поистине порази

тельно сходство речи Юдифи при встрече с Олоферном с речью

Саламбо, пришедшей в лагерь к Мато. <...>

Воскресенье, 5 октября.

<...> Знаете ли вы, какое слово служило паролем для ком

мунаров в среду 24 мая? Слово «Месть»! Бракмон рассказы

вает, что он узнал об этом, когда к часовому-версальцу, стояв

шему той ночью у дверей его дома, по ошибке, повинуясь его

приказу, приблизился повстанец, которому часовой тут же во

ткнул штык в живот.

Почему этот кабачок, излюбленное место встреч представи

телей богемы, никем не был описан, не был воспет в литературе?

Кабачок на одном из пустырей в Вожираре у входа в карьер,

ныне превратившийся в грибницу; кабачок, весь сверкающий

медной утварью, пузатыми и играющими па свету бутылками,

заставленный всяким старьем и рухлядью, словно перенесен

ными из трактирчика старой Франции.

Его содержал кабатчик, умевший приготовить жареного цып

ленка, рыбное блюдо под винным соусом и особое грибное блюдо

так вкусно, как ни один повар в мире, — к тому же он показывал

посетителям свои акварели, с изображенными на них цвету

щими лужайками, наивными и вычурными, как цветочные ковры

18 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

273

под ногами мучеников на картинах примитивов, а затем, вынув

из сундука орган-мелодиум, угощал посетителей, ценивших его

кухню, серафической музыкой.

Таков-то был этот кабачок, — кабачок брата Бонвена, кото

рый, хотя и был художником и музыкантом, оставался верен за

ведению своего отца. И этот-то простодушный художник, этот

взрослый ребенок в один прекрасный день повесился, бедняга,

из-за ничтожного долга в триста франков.

Понедельник, 20 октября.

<...> Прочитал газетный отчет одного журналиста о его бе

седе с Гюго, в которой последний высказался весьма неодобри

тельно об уродливом и нечистоплотном в литературе. Кто же,

как не он сам, ввел в литературу влюбленных горбунов, спрутов

и слово «дерьмо»! *

Пятница, 14 ноября.

<...> До чего же приятно входить поутру в свой рабочий ка

бинет, предвкушая, что ты можешь работать двенадцать часов

подряд, безо всяких выходов, визитов или других помех, наслаж

даясь полностью тишиной и чувствуя благодаря ей прилив ду

шевных сил.

Вторник, 18 декабря.

< . . . > Какая-то особенность роднит мой писательский почерк

с писательским почерком Флобера, отдаляя нас обоих от Золя

и от Доде; что же это такое? Мне кажется, вот что: как в моих,

так и в его произведениях нет привкуса фельетона.

Воскресенье, 28 декабря.

С того утра, когда я вернулся из Дворца Правосудия, вот

уже недели три я просиживаю, зарывшись в работе, до полу

ночи, не видя ни единой живой души; но работаю в состоянии

странной затуманенности, словно бы я не совсем проснулся.

ГОД 1 8 8 0

Воскресенье, 1 февраля.

Вчера Тургенев пригласил Золя, Доде и меня на прощальный

обед перед отъездом в Россию *.