Дневник. Том 2 полностью

Его тянет вернуться на родину труднообъяснимое чувство

потерянности, — чувство, уже испытанное им, когда в дни ран

ней юности он плыл по Балтийскому морю на пароходе, со всех

сторон окутанном пеленой тумана, и единственной его спут

ницей была обезьянка, прикованная цепью к палубе.

И вот, в ожидании других гостей, он описывает мне ту

жизнь, которая начнется для него через полтора месяца, — свое

жилье, повара, умеющего готовить только одно блюдо — кури

ный бульон, свои беседы с соседями-крестьянами, которые он

будет вести, сидя на низком, чуть ли не вровень с землей,

крылечке.

Тонкий наблюдатель и искусный рассказчик, Тургенев пред

ставляет в лицах все три поколения крестьян: он изображает

стариков, с их несвязной речью, полной звучных восклицаний

и ничего не значащих междометий и наречий; изображает по

коление сыновей, бойких говорунов и краснобаев; наконец, по

коление внуков, молчаливых, уклончивых, в сдержанности кото

рых чувствуется скрытая разрушительная сила. На мое замеча

ние, что эти беседы, должно быть, скучны ему, он отвечает, что

нимало не скучны, что, напротив, можно только удивляться тому,

как много узнаешь от этих людей, темных, невежественных, но

постоянно и сосредоточенно размышляющих в своем уедине

нии. <...>

Вторник, 10 февраля.

< . . . > Выразить то, чего я нигде еще не находил в совре

менной литературе, — лихорадочный трепет жизни XIX века,

18*

275

притом донести его до читателя не застывшим, не заморожен

ным, — вот в чем состояло наше великое дерзание. <...>

Вторник, 17 февраля.

<...> У Золя в каждом романе есть эпитет, которым он зло

употребляет сверх всякой меры. Не помню, в каком романе, он

прилагает ко всему, даже к улыбке, эпитет «жирный». А в

«Нана» — это «жадный» и производное от него наречие

«жадно». <...>

25 февраля.

<...> Литература — это моя божественная возлюбленная;

безделушка — легко доступная любовница, но хотя я и трачусь

на нее, моя священная возлюбленная от этого никогда не постра

дает.

Суббота, 3 апреля.

<...> В жизни каждого человека мы видим последователь

ную смену везенья и невезенья, подобно теплым и холодным

течениям, которые пересекает пловец в открытом море.

Мои книги «Гаварни» и «Искусство XVIII века» посвящены

истории настоящего искусства, — притом искусства, в котором

я знаю толк. «Дом художника XIX века» * посвящен истории

прикладного искусства Запада и Востока, но разве кто-нибудь

из близких мне людей догадывается, что в ней я выступаю зачи

нателем одного из главных направлений в развитии вкуса и

моды сегодняшнего и даже завтрашнего дня?

Суббота, 8 мая.

«Так вы поедете в воскресенье к господину Флоберу?» —

спросила меня Пелажи, и я еще не успел ответить, как ее дочь

положила мне на стол телеграмму, — телеграмму из двух слов:

Флобер скончался!

Несколько минут длилось полное смятение, я не понимал, что

со мной происходит, где я нахожусь. Да, с покойным меня всегда

связывали какие-то крепкие узы, порой чуть ослабевавшие, но

все же нерасторжимые, и я с глубоким волнением вспоминаю,

как полтора месяца тому назад слеза дрожала у него на реснице,

когда он, прощаясь со мной, обнял меня на пороге своего дома.

Да, мы с ним были двумя старейшими борцами за новое на

правление, а теперь я остался в одиночестве.

276

Вторник, 11 мая.

Вчера вместе с Попленом выехал в Руан. К четырем часам

мы были в Круассе, в доме, где сейчас поселилась печаль.

Госпожа Комманвиль говорила нам за обедом, во время ко

торого я не мог прикоснуться к еде, о последних минутах жизни

утраченного нами дорогого друга, о его книге *, в которой, по

ее мнению, остались недописанными страниц десять.

Во время сбивчивой и часто прерывающейся беседы госпожа

Комманвиль рассказала, как недавно, желая, чтобы ее дядя

хоть немного прогулялся, она повела его в гости к своей прия

тельнице — на ту сторону Сены, и там, в гостиной, Флобер уви

дел новорожденного ребенка этой дамы, лежавшего в прелест

ной розовой колыбельке, которая стояла на столе. И вот, возвра

щаясь домой, Флобер то и дело повторял: «Такое вот крохотное

существо возле тебя — это лучшее, что может быть в жизни».

Сегодня утром Пуше увел меня в отдаленную аллею сада и

посвятил в подробности кончины Флобера: «Он умер не от апоп

лексического удара, у него был припадок эпилепсии... Вы, ве

роятно, знаете, что в молодости он был подвержен таким при

падкам... Путешествие на Восток как будто излечило его... Це

лых шестнадцать лет он не болел. Но вот, из-за неприятностей,

связанных с делами племянницы, припадки возобновились...

В субботу он скончался от припадка эпилепсии... Да, все симп

томы, пена на губах... Подумайте только, его племянница хотела

заказать слепок с руки, но это оказалось неосуществимым:

руку нельзя было разжать, так сильно свело мышцы... Если бы

я был тут и сделал ему искусственное дыхание, может быть, его

удалось бы спасти...

До чего же тягостное чувство охватило меня при входе в ка

бинет покойного... На столе возле рукописи лежал его носовой

платок, на камине — табачная трубка с пеплом, на полке — из