благодаря туману, о котором шла речь, славянин в метель не
думает о холоде, — а у меня мысль о смерти сразу же тускнеет
и исчезает».
За обедом мы упрекали, и справедливо, молодых в том, что
они смотрят на природу не собственными глазами, а сквозь
книги своих предшественников.
Обед у Золя.
Изысканный обед: зеленый суп, лапландские оленьи языки,
рыба по-провансальски, цесарка с трюфелями. Обед для гурма
нов, приправленный оригинальной беседой о самых вкусных
вещах, какие только может подсказать воображение желудка,
и под конец Тургенев обещает угостить нас русскими вальдшне
пами — лучшей дичью на свете.
От пищи беседа переходит к винам, и Тургенев, со своим
неподражаемым искусством рассказчика, изображает нам,
словно художник, легкими мазками, как на каком-то немецком
постоялом дворе распивают бутылку необыкновенного рейн
ского вина.
Сначала описание залы в глубине гостиницы, вдали от улич
ного шума и грохота экипажей; потом приход степенного старого
трактирщика, который явился сюда в качестве уважаемого сви
детеля процедуры; появление дочери трактирщика, похожей на
Гретхен, — с добродетельно-красными руками, усеянными бе
лыми пятнами, какие можно видеть на руках всех немецких
учительниц... И благоговейное откупоривание бутылки, от ко
торой по всей зале распространяется запах фиалок... И, нако
нец, — полная мизансцена этого события, рассказ, уснащенный
теми подробностями, какие изыскивает наблюдательность
поэта. И эта беседа, и вкусная еда не вяжутся с прорывающи
мися время от времени сетованиями, жалобами на наше собачье
ремесло, на то, как мало счастья и удовлетворения несет нам
судьба, как глубоко равнодушны мы ко всякому успеху и как
терзают нас всякие мелкие неприятности. < . . . >
301
Обедаю вместе с г-жой Адан у супругов де Ниттис. По сути
дела, в этой женщине нет ничего, никакой неповторимой
даже нечто банальное, какое-то сходство с внешностью Лажье.
Нос у нее отдает жительницей парижского предместья, глаза го
лубые, как глянец на дешевой фаянсовой посуде.
О своем журнале * она говорит словно о бакалейной лавке.
Литература, в ее глазах, — это рукописи, и только рукописи.
Поглощенная своей коммерцией, она, по-видимому, не умеет от
личить оригинальное от избитого.
Какой замечательный прототип для героини романа — совре
менная
мер из современной литературы, — все, что восхищает меня в
прозе Мишле, как раз легче всего
ратурного вкуса газетного репортера.
«Накипь» — пантомима без декораций. Слишком мало лите
ратуры.
Вильдей сказал мне сегодня: «С Республикой покончено. Де
нежные люди были на ее стороне. Она помогла им порядочно
заработать в эти годы... Но крах восстановил их против Респуб
лики... И поскольку дела находятся в таком состоянии, что
нельзя ожидать длительного подъема, Республике — конец».
Я хотел бы найти для фразы такие мазки, какими худож
ник создает набросок: легкое прикосновение, мягкое касание,
так сказать, прозрачность литературного письма, чтобы оно вы
рвалось из оков тяжелого, неповоротливого, туповатого синтак
сиса наших правоверных грамматиков.
<...> В литературе меня интересует только жизнь души,
душевные драмы; самые любопытные происшествия во внешней
жизни человека кажутся мне достойными лишь романов для
публичных читален.
302
На минуту заскочил в книжную лавку Шарпантье, там пи
рамидой громоздятся до потолка экземпляры «Накипи», пущен
ной в продажу на прошлой неделе.
Вечер провожу у Золя, печального, мрачного, страстно же
лающего удрать из Парижа, «который ему осточертел».
Вскоре являются Сеар и Гюисманс, начинаются нескончае
мые споры между учителем и учениками; я впервые вижу, как
они восстают против учителя.
«Пережитое, — восклицает Золя, который так мало вклады
вает этого «пережитого» в свои книги, — вы думаете, оно необ
ходимо?.. Конечно, я знаю, таково требование времени, и мы
сами к этому причастны... Но в другие времена книги легко об
ходились без пережитого... Нет, нет, не так уж это нужно, как
говорят».
Когда в самом почтительном тоне ему советуют побольше
общаться с людьми, он чуть ли не приходит в гнев, тот не затра
гивающий души гнев, который проявляется лишь в повышении
голоса. «Свет... скажите, что можно узнать о человеческой
жизни в каком-нибудь салоне? Там ровным счетом ничего не
увидишь... У меня в Медане двадцать пять рабочих, и от них я
узнаю о жизни во сто раз больше».
Речь заходит об «Опасных связях», которых он не читал и
которые я ему советую прочесть. «Читать, — твердит он, — да где
взять время? У меня на это нет времени!» И говорится это так,
словно он хочет сказать: «К чему? Это бесполезно!» Так он го
ворит обо всем, чего у него нет, чего он не делает, чего он не
знает.
