Дневник. Том 2 полностью

В расстегнутой куртке, с обнаженной шеей, подперев голову

руками и положив локти на столик, уставленный большими пив

ными кружками, поневоле умеряя жестикуляцию, чтобы не

сбить их на пол, — так сидит он целый вечер, ворча, бурча, на

дутый, словно получивший нагоняй школьник в форменной кур

точке.

Вторник, 18 апреля.

Нынче утром к завтраку пришел Золя с женой. Он всегда

входит в чужую квартиру с растерянным и мрачным видом че

ловека, которого вводят в гостиную, откуда все собираются идти

на кладбище.

Он рассказывает о неприятностях в связи с опубликованием

его романа в «Голуа», об интригах Академии, которая добилась

303

от Симона обязательства со дня на день прекратить публикацию

«Накипи» в этой газете.

Потом, увлекшись, он раскрывает душу и заводит речь о

том, что его тяготит, о «Дамском счастье», своем новом романе.

Он будто бы начал писать какой-то другой роман всего с двумя-

тремя действующими лицами; * но, — говорит он, — раз уж что-

то решено, надо это довести до конца... таков его характер. И все

же его привлекает роман о материнстве, вернее, роман об экс

плуатации материнского чувства, за счет которого столько лю

дей живет в наши дни... И о приютах... этих грязных дырах, ки

шащих беременными женщинами... Прямо-таки картины в духе

Калло... Мрачный комизм... Если бы к тому же найти фигуру

матери, взятой из современной действительности и непохожей

на каминную статуэтку... мать из плоти и крови, — вот тут-то и

можно было бы написать хорошую книгу.

Он остановился: «Знаете, о чем я мечтаю? Если бы в ближай

шие десять лет я выиграл пятьсот тысяч франков, я бы с го

ловой ушел в книгу, которую, наверное, никогда бы не кончил...

Что-нибудь вроде истории французской литературы... Да, это

было бы для меня предлогом прекратить всякие отношения с

публикой, потихоньку выйти из литературы. Хочется пожить

спокойно... Да, пожить спокойно».

За завтраком он просит меня налить ему полстакана бордо —

так дрожат у него руки.

— Ну вот, — говорит он, уходя, с каким-то испуганным ви

дом, — у меня теперь дел на восемь месяцев! Да, восемь меся

цев, за которые мне нужно создать целый мир... А потом так

и не будешь знать, получилось или не получилось... И долго не

будешь знать... Ведь только через пять-шесть лет можно будет

сказать с уверенностью, что новый том занял подобающее ему

место в твоем творчестве.

Вторник, 25 апреля.

Сегодня, на распродаже г-жи де Бальзак *, я поднял цену

на рукопись «Евгении Гранде» до одиннадцати тысяч франков.

На какое-то мгновение мне показалось, что рукопись — моя, но

я был ее обладателем всего пять минут.

Суббота, 29 апреля.

Вчера, прежде чем идти на обед к «Спартанцам» *, я зашел

заплатить небольшую сумму к Ванну, торговцу японскими без

делушками. В передней комнате я увидел седую женщину,

с виду бабушку, которую я наверняка знал когда-то молодой, —

304

она чем-то напомнила мне Жизетту. Я прошел в другую ком

нату, стараясь остаться незамеченным. В глубине души я

опасался, как бы та, кого я так верно воспроизвел в образе

Душеньки * в «Актрисе Фостен», не набросилась на меня с

бранью.

Как вдруг эта женщина подходит ко мне и говорит: «Ах, это

вы, Эдмон? Я сначала вас и не узнала. Только по голосу дога

далась, что это вы». Ласково улыбаясь, она взволнованно гово

рит мне о прошлом, о моем брате, о Сен-Викторе, хвалит мои

книги, которые она читает с таким удовольствием. То ли она и

не читала последней книги, то ли она хорошая притворщица,

и так остроумно показала мне, что будто бы не узнала себя

в ней?

А все-таки грустно встретиться после двадцатилетней раз

луки: словно находишь труп своих воспоминаний. < . . . >

Вторник, 23 мая.

«У Гюго есть мысли по любому вопросу», — сказал кто-то у

нас за столом. «Да не мысли! Только образы», — заметил Бер

тело. <...>

Пятница, 26 мая.

Сегодня или вчера мне исполнилось шестьдесят лет?

Вторник, 6 июня.

Нынче вечером госпожа Доде прочла мне несколько заметок

из дневника, куда она записывает свои впечатления вот уже три

года. Это произведение литературы * — изящное, отточенное,

изысканное, имеющее, быть может, тот недостаток, что оно

слишком литературно и, пожалуй, не является непосредствен

ным отражением на бумаге живых человеческих чувств. Среди

этих заметок имеется рассказ о том, как я читал мои три послед

них романа: «Девку Элизу», «Братьев Земганно», «Актрису

Фостен». Госпожа Доде читает мне этот рассказ, вернее, начала

читать и вдруг останавливается и не хочет продолжать. < . . . >

Среда, 14 июня.

При взгляде на неподвижные узоры ковра его охватывала

печаль. Ему хотелось видеть на ковре переливающиеся краски,

движущиеся отблески. Он пошел в Пале-Рояль и купил за боль-

20 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

305

шие деньги черепаху. И был счастлив, когда это живое пятно

двигалось, поблескивая, по его ковру.

Но через несколько дней сияние рогового панциря начало

казаться ему тусклым. Тогда он отнес черепаху к позолотчику,

и тот покрыл ее позолотой. Движущаяся позолоченная игрушка