Дневник. Том 2 полностью

чинениях мужа и который заменяет невинные ошибки водеви

листа своими собственными дурацкими ошибками. Уморительно

рассказывает он о жизни любвеобильного Сильвестра, разрыва

ющегося между тридцатью шестью семьями. И о людской тол-

потне, и еще о куче разных вещей. Когда я спросил у него,

почему он не продолжает записок о детстве, напечатанных в

последнем томе его «Воспоминаний» *, он ответил, что не хочет,

как Дюкан, описывать эпилептические припадки своих друзей.

Пятница, 8 декабря.

< . . . > Быть может, некоторые честные люди и не любят

правды в литературе, но можно с уверенностью сказать, что

все нечестные люди ее ненавидят.

Воскресенье, 17 декабря.

На днях мне пришла мысль сделать альбом из ста современ

ных офортов — будет чем занять время между обедом и нача

лом работы, которое прежде я отводил курению. И я всматрива

юсь в офорт Сеймура Хэйдена, в черноту прибрежного леса; за

всю историю гравюры никому, даже Рембрандту, не удавалось

достигнуть такой черноты — мягкой, глубокой, черноты, в кото¬

рой сливаются жирная чернота рисунка, выполненного сажей,

и бархатистая темнота глаз, глядящих из-под длинных черных

ресниц. < . . . >

Вторник, 19 декабря.

< . . . > Когда Золя высказывает какую-нибудь мысль — это

всегда небескорыстно, всякий раз это защитительная речь pro domo suo 1. Сегодня он прямо утверждал, что в непрерывной пуб

ликации автором все новых произведений, хороших или плохих,

нужно видеть не только средство добиваться успеха, но своего

рода школу совершенствования писательского мастерства. Я

ответил, что отнюдь не разделяю его мнения; что, разумеется,

мастерство дается самим трудом, но отнюдь не публикацией;

что, впрочем, талантливый писатель, желающий дать читателям

только хорошее, работает, не думая о публикации, и что, нако

нец, если верить его теории, то Кларети, который издает книги

1 В свою пользу ( лат. ) .

311

непрерывным потоком, должен был бы стать более крупным

писателем, чем Флобер, издавший всего несколько книг. «Ох, я

не говорю о писателях вашего поколения... Вы другое дело! —

восклицает Золя, которого упоминание о Кларети выводит из

себя. — Да, дорогой мой, я не говорю ни о вас, ни о себе».

Воскресенье, 24 декабря.

Работать, работать, как стал бы работать человек, приняв

ший опиум, которому работа помогает преодолевать сонливость,

охватившую все его существо.

Понедельник, 25 декабря.

В наше время происходят такие вещи, какие только и могут

быть на закате века. Так, богачи Беллино покупают у Ниттиса

картину за пятьдесят тысяч франков, покупают не из любви

к таланту художника, а лишь ради того, чтобы получить при

глашение к нему в дом и завести через него светские знакомства.

Пятница, 29 декабря.

<...> Какое-то безумие, мания собирать японские безде

лушки. В этом году я потратил на них, пожалуй, не меньше

тридцати тысяч франков — все деньги, что я заработал, и мне

так и не удалось выкроить сорок франков на алюминиевые

ручные часы.

ГОД 1 8 8 3

Понедельник, 1 января.

Сегодня утром малышка не нашла на вокзале «Фигаро».

В три часа Доде, который пришел с женой и детьми поздравить

меня с Новым годом, сообщил мне о смерти Гамбетты. Будь

еще в живых принц Бонапарт — через две недели с республикой

было бы покончено. Часов в пять забежал Поплен и рассказал,

что смерть Гамбетты привела принца Наполеона просто-таки в

удивительное возбуждение... и надо думать, бесполезное. < . . . > Вторник, 9 января.

< . . . > Читая «Евангелистку» *, в общем-то добротно сделан

ный роман моего друга, я думаю, что хорошо поступил, пере

неся действие моего романа «Госпожа Жервезе» в Рим. Может

быть, пышность обстановки и описание закулисных событий

помогут мне избежать скуки, присущей романам, посвященным

религии.

Понедельник, 15 января.

Обед у Ниттисов в честь Поплена, уезжающего в Рим.

Среди очень веселого пиршества принцесса вдруг опечали

лась, глубоко опечалилась, услышав какую-то историю о своей

натурщице, в которой она упорно пытается видеть честную де

вушку; внезапно повернувшись к хихикающему Дюма, она

спрашивает:

— Ну, а у вас-то самих нет больше никаких иллюзий?

— Да ведь он в отчаянии, что у него их больше нет! — кри

чат ей хором гости.

— Да, — отвечает Дюма с убежденностью отчаяния, — все

мужчины, когда я вижу их впервые, кажутся мне мошенни-

313

ками... а все женщины — мошенницами. Если в этой толпе обна

руживается честный мужчина или честная женщина, я все же

различаю их... Но первое мое впечатление — таково, как я ска

зал.

Это признание ужасно, и оно объясняет то беспокойство, ту

иронию, за которую он прячется в обществе.

Говорят о людской злобе; я высказываюсь в том смысле, что

художница г-жа Лемер, с ее характером, сколько бы ни ста

ралась, не может быть доброй; на это Дюма отвечает, что у этой

женщины злоба уже превратилась в болезнь, — она сама ему

в этом однажды призналась. Он приводит любопытное ее сло