Дневник. Том 2 полностью

на него влияние, о Миньо — рассказчике всяких историй, и

мрачноватая обстановка жилища при руанской больнице, и

жизнь в Круассе, и вечера в беседке, в самой глубине сада,

завершавшиеся фразой Флобера: «Ну, время возвращаться

к «Бовари», — фразой, которая рождала в уме девочки пред

ставление о каком-то месте, куда ее дядя отправлялся по

ночам.

Конец работы все же несколько скомкан; чувствуется уста

лость человека, непривычного к перу и выдыхающегося через

несколько страниц. Я уговорил ее вернуться к этому концу и

368

немного дополнить его, в особенности описание тех тяжелых

лет, когда жизнь писателя вновь тесно переплелась с ее

жизнью. <...>

Воскресенье, 3 мая.

Сегодня утром я разглядывал на своем Чердаке драцену,

поставленную в высокую длинногорлую бронзовую бутыль в

темной патине, с единственным украшением в виде мушки,

сидящей на черном металле; я не в силах был оторвать глаза

от этого выпуклого, с изрезанными краями цветка, с красными

полосками на ярко-желтом звездообразном венчике, — цветка,

похожего на декоративный орнамент, на расцветающую капи

тель колонны.

Наедине с вами Золя держится просто, как славный малый,

но стоит появиться постороннему человеку, как это уже совсем

другой Золя, — Золя, сочиняющий позу для своего будущего

портрета в картинной галерее.

Среда, 6 мая.

Обед в честь «Анриетты Марешаль» с семьями Доде, Золя,

Шарпантье, с Францем Журденом и Гюисмансом, Сеаром, Гю

ставом Жеффруа. Мы обедаем в том зале, где во времена ста

рика Маньи я обедал с Готье, Сент-Бевом, Гаварни, — в зале,

где говорилось о многом, и так красноречиво, так ориги

нально. < . . . >

Воскресенье, 17 мая.

Говорят, что Бьёрнсон рассказал Гюисмансу о том своеоб

разном литературном обожании, которым я будто бы пользуюсь

в Дании, Ботнии и других странах, окружающих Балтийское

море, — странах, где каждый уважающий себя человек, знако

мый с литературой, не ложится спать, не прочитав на сон гря

дущий страничку из «Актрисы» или «Шери», — в странах, где

Золя будто бы с каждым днем теряет свои позиции. < . . . >

Пятница, 22 мая.

Что за странный народ эти французы! Они больше не при¬

знают бога, не признают религии и, едва успев разбожествить

Христа, уже обожествляют Гюго и объявляют себя гюгопо-

клонниками *.

24 Э. и Ж. де Гонкур, т. 2

369

Воскресенье, 24 мая.

В ту минуту, когда, собравшись у меня, мы говорили, что

Гюго — это торжество Слова, апофеоз Глагола, вошел Золя и

четким актерским шепотом произнес: «А я уж думал, что он

нас всех переживет, ей-богу, думал!» И, сказав это, принялся

ходить взад-вперед по мастерской с таким видом, будто после

этой смерти он может вздохнуть с облегчением, и теперь ему

предстоит унаследовать сан литературного папы.

Потом он сказал, что на него Гюго не оказал никакого

влияния, и завел старую песню о том, что его учителями «были

только Тэн и...» Но сегодня он заколебался, кого назвать вто

рым, и у меня чуть не сорвалось с языка: «Знаем, знаем, Тэн

и Клод Бернар, это они подали вам мысль написать «Западню»,

ведь так?»

Понедельник, 1 июня.

Это народное гулянье мне отвратительно; я не смешался с

толпой. Мне кажется, что парижские жители, лишенные Рес

публикой празднеств, до которых они так падки, шествие кар

навального быка заменили похоронами Гюго.

Суббота, 6 июня.

Обед у любезной и утонченной госпожи Натаниель де Рот

шильд, в глубине большого сада, похожего скорей на рощу и

отделяющего нас от парижского шума, от жизни Елисейских по

лей, которая порой все же просачивается сквозь густую листву.

Из приглашенных мне знакомы: г-жа де Надайак, недавно

приехавший в Париж Ньеверкерк, с которым я не встречался

пятнадцать лет, академик Делоне, акварелист Ламбер, рисую

щий собак и кошек, Шарль Эфрюси и адвокат Штраус — на

смешливый критик рода человеческого.

После обильного обеда, когда началось блаженное пищева

рение, из ближайшего кафе на Елисейских полях, подобно

трем словам, появившимся на стене во время Валтасарова пир

шества, к нам ворвался рев «Марсельезы». Услышав эту песнь

революции, баронесса Ротшильд подняла голову над своей та

релкой и воскликнула с инстинктивным страхом золотого

мешка: «Ох! «Марсельеза»!»

Четверг, 18 июня.

Вернувшись от Малене, Пелажи крикнула мне, как только

вошла в сад: «Бланш * придется положить в больницу... Завтра

к восьми утра ее нужно отвести в Парви Нотр-Дам».

370

Больница для меня очень страшное слово. Мысленно я

представляю себе выход оттуда только на кладбище; и хотя

больная — существо не очень симпатичное и, думаю, она не

слишком ко мне привязана, все же мне доставляет настоящее,

искреннее горе мысль о том, что эта девочка, в которой сохра

нилось что-то младенческое и которую я привык видеть подле

себя с четырнадцати лет, должна уйти из дома и лечь в боль

ницу. Право, все это время в моей жизни слишком много мрач

ного!

Сегодня перед обедом, спускаясь в сад, я увидел Бланш

через полуоткрытую дверь кухни; бедная девочка сидела и