Дневник. Том 2 полностью

день с неприятным чувством жду, что ко мне вот-вот пожалуют

секунданты или что на меня по меньшей мере посыплются про

тесты, которые так терзают нам нервы. Увы! Если пишешь

так, как я, нечего ждать спокойной жизни! После выхода каж

дой книги я всегда предвидел вызов на дуэль или к судье, — не

говоря уж о ругательствах, которыми осыпали мою прозу в пе

чати. <...>

Пятница, 29 октября.

Меня бесит это слабое и трусливое тело, которым наделил

меня бог. Душа моя ничего не боится, но она заключена в про

клятое немощное тело, которое от малейшей неприятности те

ряет аппетит, лишается сна.

Суббота, 30 октября.

На кладбище, у могилы брата, я не мог отогнать от себя

мысли о том, как несправедлива эта смерть: без него вышло

в свет иллюстрированное издание «Женщины в XVIII веке»,

без него была поставлена «Рене Мопрен».

В шесть часов вечера Париж кажется мне неким амери

канским Вавилоном, в котором за лихорадочной спешкой пе

шеходов, жаждущих развлечений, и безжалостной гонкой из

возчиков, не несущих даже ответственности за раздавленных

стариков, уже нельзя увидеть ничего от мягкой, любезной и

приветливой человечности былого Парижа. <...>

Вторник, 2 ноября.

Я глубоко убежден, что человек, у которого нет в душе ка

кой-либо страстной привязанности, будь то к женщине, к ло

шади, к вину, к безделушкам или к цветам — словом, не важно

к чему, — человек, который хоть в чем-нибудь не проявляет без

рассудства и всегда буржуазно уравновешен, — такой человек

никогда ничего не создаст в литературе. В нем нет горючего,

чтобы переработать частицу его мозга в гениальную или хотя

бы талантливую рукопись.

Суббота, 6 ноября.

<...> В сущности, описания Теофиля Готье сделаны рукой

живописца, но только живописца-декоратора: в них чувствуется

этакий бесшабашный художник.

407

Вторник, 9 ноября.

Сегодня вновь репетировали сцену между братом и сестрой

из второго акта; и с половины второго до пяти Порель заставил

Серни раз тридцать становиться на колени, добиваясь, чтобы

она нашла естественное движение, когда бросается на колени

перед братом * и, схватив его за отвороты сюртука, поворачи

вает к себе.

Во время репетиций Порель пользуется приемом, который

было бы чудесно воспроизвести в романе из театральной жизни:

стараясь примениться к умственному уровню актеров и актрис,

он в самых простых выражениях растолковывает им, в каком

душевном состоянии находятся персонажи и как должны себя

вести. Например, объясняя, как передать внутреннее движение

человека, который отказывается от предложенной ему сделки,

Порель говорит: «Представьте себе, что вы сидите в облаке та

бачного дыма и отворачиваетесь, чтобы глотнуть свежего воз

духа».

Прелесть хризантемы, самого типичного японского цветка,

заключается в том, что, обладая формой астрагала, она окра

шена в такие тона, какие, вообще, несвойственны цветам: тут

и переливы старого золота, и розовые тона поблекшей ткани,

и болезненно-лиловые оттенки, словом, целая гамма бессиль

ных, умирающих красок.

Вторник, 16 ноября.

Уметь ходить, уметь дышать на сцене — вот навыки, для

приобретения которых нужны долгие годы обучения.

Среда, 17 ноября.

Письмо от Маньяра, который не может обеспечить мне ре

гулярный выход последних глав «Дневника» и предлагает либо

печатать его с перерывами, либо приостановить издание. Я вы

брал приостановку *. <...>

Четверг, 18 ноября.

< . . . > И вот, наконец, я сижу с супругами Доде в ложе

Пореля, на премьере пьесы, сделанной Сеаром из «Рене Моп-

рен». Публика вначале холодна, но с выходом Серни и Дюмени

сразу оживляется, слышен непринужденный смех, зрители как

будто оценили замысел пьесы. Аплодисменты, вызовы — все

внушает надежды на большой успех.

Супруги Доде считаются крестными отцом и матерью моей

408

пьесы, и мы ужинаем у них в доме, где четыре стола расстав

лены в столовой, а один в передней — для молодежи.

Мы с Порелем горячо и сердечно поздравляем друг друга;

я счастлив, что принес ему успех, а он любезно говорит мне:

«Теперь в Одеоне — вы у себя дома!» < . . . >

Пятница, 19 ноября.

Сегодня утром убийственные отзывы прессы. В сущности,

пьеса тут ни при чем. Театральные дельцы не желают пускать

и театр писателей, и связанные с театром газетчики приходят

в бешенство, когда видят, что романисты проникают в Одеон...

Бедная «Рене», теперь, я думаю, она окончательно погибла.

Вечером я застал Пореля в его кабинете; он сидел один, сов

сем один, в своем величественном кресле, бессильно опустив

руки, и встретил меня словами: «Нечего сказать, хороша

пресса! И «Жиль Блас», и «Пти журналь»... Это просто бесче

стно! Они нарочно замалчивают вчерашний успех... Это сорвет

нам сборы!» Я ушел в его ложу, куда он обещал зайти за мной,

но так и не пришел.

Очень интересно наблюдать в зале за публикой. Люди не

смеют ни смеяться, ни аплодировать; в антрактах не слышно

ни движения, ни говора, ни даже шепота; зал похож на класс

школьников, оставленный в наказание после уроков: публика