Дневник. Том 2 полностью

уже всего зала. Это голос Мари Коломбье, всем известной

потаскушки.

Впрочем, и господа, возмущенные премьерой, — того же поля

ягода. Возмущается Витю, восседающий в своей ложе с любов

ницей и сыном. Возмущается Фукье, дающий все основания

думать, что он любовник своей падчерицы. Возмущается Ко-

нен, который начал свою карьеру, став Жюпийоном шестиде

сятилетней Дежазе, де Паж и еще каких-то старух. Возмущается

Блаве, — Блаве, самый возмутительный из всех этих возмущен

ных господ.

Наконец, когда Дюмени пытается вызвать меня, зал и слы

шать не хочет, чтобы назвали мое имя — как имя, порочащее

французскую литературу; и Дюмени приходится ждать, долго,

долго... пока ему удается, в промежутке между двумя свист

ками, бросить в зал это имя и, надо сказать, бросить смело —

как вызов на дуэль оскорбителю.

450

Я оставался до конца там же, в глубине ложи, не выказы

вая никаких признаков малодушия, но с грустью думая о том,

что родились мы с братом под несчастливой звездой; и я был

удивлен и душевно тронут, ощутив, когда занавес упал, руко

пожатие человека, который ко мне всегда относился неприяз

ненно, — мужественное и ободряющее рукопожатие Бауэра.

Растерявшие друг друга в тумане люди вновь встречаются

за ужином у Доде, за столами, где возвышаются четыре фазана

в умопомрачительном оперении, присланные мне графиней Гре-

фюль «по причине японских оттенков их наряда».

О чудо! Локруа, отказавшийся от ужина, все же пришел

на минутку, чтобы поздравить меня и похвалить пьесу.

Все настроены весело. Ни у кого нет ощущения оконча

тельно проигранной битвы; а я — забываю о провале спектакля,

удовлетворенный тем, что пьесу доиграли до конца. Мы при

нимаемся за ужин и ужинаем долго, обсуждая все, что проис

ходило во время представления.

Мариетон, заплативший двадцать пять франков за место в

партере, видел, как за каждое из двух последних кресел в орке

стре платили по сто девяносто.

Кто-то слышал, как один тупоголовый почитатель благород

ной прозы возопил в коридоре: «Ах, если бы немцы увидели

эту пьесу!»

Вольф, сидевший позади молодого Гюго, сказал, дружески

подталкивая его своей палкой в спину: «Внуку Гюго стыдно

аплодировать этой штуке!» И в ответ получил что-то вроде ниже

следующего: «Простите, сударь, мы не в столь коротких отно

шениях, чтобы вы обращались ко мне так фамильярно». <...>

Четверг, 20 декабря.

Вот что написал Витю о моей пьесе в «Фигаро»: * «Не су

ществует ни одной мелодрамы, старой или новой, где бы низ

шие классы Парижа не были описаны несравненно живее, соч

нее, ярче и правдивей». Право, г-н Витю, ваша критика все же

несколько преувеличена. <...>

Пятница, 21 декабря.

< . . . > Милый визит искрящейся улыбками и весельем Ре-

жан; она выражает сожаление, что я не присутствовал на вто

ром спектакле вчера, когда пьеса одержала полную победу,

29*

451

и любезно добавляет, что если сама она имела успех, то обя

зана им и тому тексту, который управлял ее игрой, ее речью.

Она передала мне следующее: директор Меню-Плезир *, Де-

ренбур, доверительно сообщил ей, Что накануне премьеры он

обедал в одном доме, — он не хотел назвать имя хозяина, — где

было сказано: «Надо помешать завтра доиграть пьесу до

конца!» *

Вернувшись вновь к рассказу о вчерашних аплодисментах

и вызовах, Режан призналась, что, охваченные радостным воз

буждением, она и Порель поужинали с аппетитом школяров,

а в фиакре, который их вез, Порель не переставал твердить:

«Две тысячи пятьсот франков — сегодняшний сбор... после

утренней прессы... Значит, я не ошибся... Значит, не такой уж

я набитый дурак!» <...>

Вторник, 25 декабря.

Вчера в «Тан» г-н Сарсе, упрекнув меня в том, что я накроил

из истории Жермини Ласерте кучу неряшливых набросков, не

озарив пьесу ни одним лучом света, в заключение сказал: «Гос

подин де Гонкур ничего не понимает в театре, ну решительно

ничего».

Давайте, господин Сарсе, поговорим немножко о театре *.

Не хочу входить в подробности и не буду пытаться вам дока

зывать, что выбирал мои картины вовсе не наобум, как думаете

вы, и что человек, пожелавший вслушаться в пьесу, найдет в

ней то болезненное извращение чувств, которого там, по-ваше

му, нет. Подойдем к вопросу более широко.

Вы, сударь, издавна являетесь для меня предметом удивле

ния, так как перевернули вверх дном мое представление о вос

питаннике Нормальной школы. Должен признаться, что я видел

в любом из них человека, вскормленного красотой и изящест

вом греческой и латинской литературы, — человека, которого и

в нашей литературе привлекают произведения авторов, стараю

щихся по мере своих сил придать им те же высокие качества,

и, прежде всего, — стиль, почитавшийся в литературах всех

стран и всех времен первейшим достоинством драматического

искусства.

Но нет, то, чем вы всего жарче, от всего сердца, восхищае

тесь и от чего, по вашему же выражению, рубашка на спине

у нас делается мокрая, хоть выжми, — это душераздирающая

драма, идущая в театре на Бульваре Преступления, или гру

бая шутовская комедия. Вот такую-то стряпню вы и приветст-

452