Дневник. Том 2 полностью

ными мучениками литературы, а быть может, просто вьючными

460

скотами. Золя мне признается, что в этом году, на пороге своего

пятидесятилетия, он испытывает новый прилив сил, влечение

к земным радостям; внезапно прервав себя, он говорит: «Моей

жены нет здесь... Ну, так вот: всякий раз, как я встречаю мо

лодую девушку — вроде той, что идет мимо, — я говорю себе:

«Разве это не лучше книги?»

Среда, 23 января.

Какова недобросовестность этого Сеара! Я вспоминаю его

доводы в доказательство того, что моя пьеса — не пьеса нового

типа *. А сегодня мне попалась на глаза его статья в «Сьекль»,

предшествовавшая представлению «Жермини Ласерте», где он

говорит, что я учинил разнос Сент-Беву, потому что тот не на

писал о «Госпоже Жервезе». Неправда! Почти все мои на

смешки и критические высказывания, даже самые злые, — как

в опубликованных записях «Дневника», так и в тех, что еще

находятся в рукописи, — предшествуют отказу Сент-Бева на

писать статью.

Воскресенье, 27 января.

<...> Сегодня утром Доде голосовал за Жака, а его одер

жимый сынок тотчас после обеда мчится на бульвар Сен-Ми

шель, освистывать Буланже *. Если б я голосовал — то голосо

вал бы за Буланже, хотя это значило бы голосовать за неизве

стное; но неизвестное все же было бы избавлением от настоя

щего, которое мне не нравится; что же касается будущего —

то мне уже заранее нравится все, что угодно, хоть я и не заре

каюсь, что не разонравится впоследствии... Однако, верный

своему обыкновению, я не голосовал, так же как не голосовал

никогда в жизни, ибо интересуюсь лишь литературой, а не по

литикой.

Сегодня вечером на бульварах — огромная толпа, в которой

снуют группки людей, насмешливо распевающих: «Ты спишь,

бедный Жак!» Они повторяют это всякий раз, как на газетных

транспарантах появляются цифры, означающие, что большин

ство голосов подано за генерала Буланже.

На бульваре Итальянцев встречаю Рони; удрученный, он

бродит в этой людской массе; Рони говорит мне, что уже неделю

не находит себе места, что он не зашел ко мне сегодня, потому

что слишком взволнован, и, наконец, прерывающимся голосом

изливает мне душу, в путаных, высокопарных выражениях го

воря о самоубийстве французского народа.

А все-таки любопытна необъяснимая популярность этого

человека, не имеющего на своем счету ни одной самой малень-

461

кой победы, — популярность среди рабочих, наемных солдат,

мелкого люда предместий: ее можно объяснить только нераспо

ложением к нынешнему правительству.

Воскресенье, 3 февраля.

Пуатвен, вечно клянчащий тему для книги, явно не прояв

ляя охоты последовать моему давнему совету отправиться в

Италию, где полно тем, пригодных для мистико-живописных

фраз, спрашивает меня, за какой бы ему взяться сюжет.

На этот раз я ему советую остаться в Париже, изучить го

род, квартал за кварталом, а затем, ничего не говоря о его оби

тателях, сделать психологическое описание стен, и тогда — дер

жись Готье! <...>

Доде сетует, что в литературе у него всегда две точки зрения

на каждый предмет, и этот поединок идей в его голове затруд

няет ему работу, а колебания заводят его в тупик. Он называет

это диплопией и рассказывает, что перед первым сильным при

ступом он очень смеялся, видя на дороге два межевых столба,

два водоема — вместо одного; он думает, что двойное зрение,

возникшее у него тогда, и породило ту двойственность мышле

ния, которая его мучит.

Сегодня вечером он читал мне один акт из своей пьесы

«Борьба за жизнь» *. Это — пьеса возвышенно-философская,

очень искусно выкроенная из материала современной жизни.

В ней есть сцена в туалетной комнате, переносящая в театр

узколичную жизнь, — этого еще не делал никто из нынешних

драматургов.

Среда, 6 февраля.

< . . . > Вслед за поколением романтиков, которые все до од

ного были актеришками, комедиантами в личной жизни, при

шло поколение простых, естественных людей, то есть наше по

коление, а теперь в лице декадентов возрождается поколение

позеров, бьющих на внешний эффект и изумляющих обыва

телей. <...>

Суббота, 9 февраля.

На обеде у Доде — разговор о театре Шекспира, об этом

столь возвышенно-философском театре, и, главным образом,

о двух его пьесах — «Макбете» и «Гамлете», в которых дейст

вуют поистине эсхиловские герои, совершенно исчезнувшие из

462

опустившегося до пошлой заурядности современного театра, где

личности так мало самобытны, так мещански ничтожны. Все

горячо говорят о театре Шекспира, источнике духовных наслаж

дений Веймарских вечеров, о Гете и его друзьях,— после чего

приходят к выводу, что только при узком круге публики, в

столицах малых государств можно вкушать прелести изыскан

ной литературы, и в подтверждение ссылаются на неболь

шие города Древней Греции и на итальянские княжества Воз

рождения; все единодушны в том, что огромные перенаселен

ные города, как Париж, столицы с их несметными зрителями,

создают, как правило, чудовищный успех лишь грубым и низ

менным произведениям, вроде «Посрамленного Роже» или «Раз

носчицы хлеба» *. <...>