Дневник. Том 2 полностью

сов, фургонов, трамваев, вагонов, везущих людей на Выставку.

Очнувшись от оцепенения в полутемной комнате, где проса

чивающийся свет создает в зеркале напротив моей кровати

нечто вроде погруженного во тьму аквариума, я, в первую ми

нуту, кажусь себе самоубийцей на дне черной реки, с сине-зе

леными отблесками угасающего дня на слое водяных лилий.

Если бы я был журналистом — вот какую статью я бы на

писал.

Никто, кажется, не восхвалял дарование Милле так убеди

тельно, как я, — причем я делал это чуть ли не прежде всех

(сошлюсь на «Манетту Саломон» и мой «Дневник»)... Но когда

сейчас в Америке возникает некий культ Милле, да еще с Воль

фом в качестве подпевалы, следует сказать всю правду до конца.

472

Милле — это рисовальщик силуэтов, и рисовальщик талант

ливый, — крестьянина и крестьянки; но живописец он убогий,

с каким-то осклизлым мазком, жалкий колорист. Представьте

себе, засияет ли в вашей комнате солнце оттого, что вы пове

сите на стену «Человека с мотыгой»? В сущности, истинный

дар Милле — это рисунок углем, рисунок черным карандашом

с подцветкой пастелью, рисунок в духе «Взбивальщицы

масла» и тому подобных... Вот что должны покупать фран

цузы; что касается его картин, то их надо оставить амери

канцам.

И о Бари я сказал бы то же самое, ссылаясь на выдержки

из каталога Огюста Сишеля.

Да, этот скульптор — единственный талантливый ваятель

диких животных... но он более чем посредственный ваятель лю

дей. А как орнаменталист, он создал в бронзе нелепый роман

тизм... И я утверждаю, что многие из его поклонников не задер

жались бы перед японской бронзой, перед хищными птицами,

равными по выразительности его хищникам, и перед малень

кими бронзовыми фигурками, черепахами — подобными той, в

стиле Сен-Мин, что хранится у меня в одной витрине, — перед

бронзовыми фигурками, каких ему никогда, никогда бы не со

здать. Давайте покупать у себя дома работы начинающих талан

тов, а культ всех ста процентов талантов преуспевших оставим

американцам, которые никогда никого не открыли и для кото

рых произведение искусства — это все равно что приз на скач

ках цен.

Понедельник, 10 июня.

Все это стремительное движение, вся эта путаница колясок

на улицах, ведущих к Выставке, кажутся мне какой-то каторгой

деятельности.

Иду к панораме Стевенса *, просившего меня дать ему воз

можность подправить мои взъерошенные усы; обратив мое вни

мание на то, что он поместил меня в центре группы натурали

стов, Стевенс говорит: «Кое-кого это возмущает, но мне хотелось

поместить вас там, как папу!» Однако, если б я знал, что он

разлучит меня с братом, я бы не предоставил свою голову в его

распоряжение.

По поводу портрета Бодлера Стевенс рассказывает мне, что

он видел поэта, когда тот, впервые пережив провал в памяти,

возвращался от одного торговца, у которого он что-то покупал

и в первую минуту не мог назвать себя. Стевенс добавляет,

что больно было видеть отчаяние бедняги.

473

Чувствовать, что тебе стукнуло шестьдесят семь, то есть что

тебе осталось жить еще год, два, три, — и ощущать в своем ста

ром мозгу столько идей замыслов, — молодых книг, которые

хочется сделать.

Четверг, 13 июня.

<...> В этот вечер мой Доде, бледное лицо которого заго

рело под солнцем и приобрело легкий румянец, кажется мне

более бодрым, он сидит прямее, устойчивее, а движения его

ног менее деревянные. Он вернулся с юга в состоянии какой-то

умственной лихорадки, с яростной жаждой работать, подстегну

той наблюдением над чудаками Ламалу *. Наклонясь ко мне,

он говорит, что в этом году у него, как никогда, много удачных

находок такого рода. Он рассказывает нам об одном своем за

нятном собеседнике из той местности — мыслителе и ученом-

этнографе и, буквально захлебываясь от восторга, приводит

отрывки из разговора с ним; наконец, он называет имя: это —

Браше, написавший любопытную книгу об Италии *.

Затем, обращаясь снова ко мне, Доде рассказывает о двух

книгах, над которыми сейчас работает. Это — третья книга

«Тартарена», затея, по-моему, ненужная, ибо у Доде всегда

столько замыслов, а он занимается третьим изданием типа, уже

и так более чем достаточно показанного публике в первые два

раза. Вторая книга — о Страдании *, и это будет, конечно, пре

красная, возвышенная книга обо всем том ужасном, что может

обнимать собою ее заглавие, ибо, как я уже говорил Доде, в нее

будет вложено то, что пережил и перечувствовал, слишком

перечувствовал он сам.

Заметив, что я огорчен его новым возвращением к «Тарта-

рену», он, обезоруживающе глядя на меня, сказал: «Видите ли,

дорогой мой Гонкур, бывают дни, когда я целиком погружен в

свою книгу «Страдание», ведь я уже пять лет работаю над ней...

Но иногда мои страдания столь неистовы, что описывать их

было бы почти кощунством... И тогда я стараюсь поработать над

тем, что повеселее, позабавиться собственной иронией над Тар-

тареном.

Суббота, 22 июня.

Вот что вызывает у меня досаду: мое воображение и моя

литературная изобретательность не ослабели, но у меня нет