Дневник. Том 2 полностью

цузского гения, в то время как нынешние заимствования, кото

рые возникают как следствие нашего восторженного раболе

пия перед иностранным, лишают нашу литературу ее нацио

нального характера. < . . . >

Четверг, 14 мая.

Разговор идет о живописи. Г-жа Доде с благоговением го

ворит о Пювис де Шаванне. Я не мог не высказать своего мне-

521

ния об этом художнике, который воссоздает древние фрески

с их тусклыми красками и возрождает наивную живопись в век

Робер Макэров. И я сказал, что спиритуализм в искусстве —

это чудовищная чепуха, и что прерафаэлиты *, из которых де

лают спиритуалистов, были последовательными реалистами. Но

дело в том, что человечество, которое они изображали, было мо

лодым человечеством, и их искусству приписывают наивность

того человечества, которое служило им натурой. <...>

Вторник, 19 мая.

Художественные пристрастия человека, действительно лю

бящего искусство, не ограничиваются одной лишь живописью.

Он способен оценить и фарфоровую безделушку, и книжный

переплет, и ювелирную резьбу — любую вещь, сделанную с ис

тинным искусством. Скажу более: он способен чувствовать ис

кусство в оттенке цвета штанов. А господин, объявляющий себя

только любителем картин и знатоком искусства исключительно

в области живописи, — болтун, который на самом деле вовсе не

любит искусства, а лишь из некоего стремления к шику делает

вид, будто любит его.

Среда, 20 мая.

Сегодня Рони познакомил меня со своим младшим братом.

С виду это живой юноша с каким-то женственным обаянием

и симпатичной шаловливой улыбкой.

Вечером смотрел «Самца» Лемонье * и, выходя из театра,

услышал, как сзади какие-то два молодых человека, видимо

не знающие меня в лицо, говорят: «Ну, это же так скверно, как

«Жермини Ласерте»!»

Суббота, 23 мая.

Когда на днях у Золя спросили, какие книги оказали на него

наибольшее влияние, он назвал стихи Мюссе, «Госпожу Бо

вари», книги Тэна.

Черт возьми! Я думаю, что «Жермини Ласерте» произвела

на автора «Западни» большее впечатление, чем все перечислен

ные им книги!

Суббота, 30 мая.

< . . . > Выставка на Елисейских полях: ужас, какими идиот

скими выглядят все эти высеченные из белого мрамора физио

номии буржуа.

522

Воскресенье, 31 мая.

< . . . > На Чердаке беседа заходит о покорении француз

ской литературы литературой иностранной. Говорим, что ны

нешнюю молодежь привлекает только туманное, зыбкое, не

внятное, она начинает презирать ясность. По поводу этой рево

люции в умах Доде отмечает такой любопытный факт: некогда

во Франции самым шикарным классом в гуманитарном обра

зовании считался класс риторики, где преподавали самые вид

ные учителя и занимались ученики, которым предстояла боль

шая карьера; а после войны с Германией наиболее способ

ные юноши и знаменитые педагоги, вроде Бюрдо, подвизаются

в классе философии. Чувству унижения, которое Доде и я ис

пытываем при виде того, как наша литература подвергается

онемечиванию, русификации и американизации, Роденбах про

тивопоставляет теорию, утверждающую, что заимствования

сами по себе полезны, что для нашей литературы это всего

лишь питательный материал и что через некоторое время, когда

закончится процесс переваривания, чужеродные элементы, вы

полнив свое назначение — способствовать росту нашей мыс

ли, — растворятся в едином целом.

В связи с этими заимствованиями мы заговорили о безза

стенчивости нынешней молодежи, которая в возрасте, так ска

зать, подражательном, не в пример своим простодушным пред

шественникам, ничего не хочет заимствовать у старых писате

лей своей страны, но зато обворовывают потихоньку мало кому

известных голландских поэтов, еще не открытых у нас амери

канцев и выдает свои плагиаты за новаторство, пользуясь

отсутствием грамотной читающей критики. < . . . >

Понедельник, 1 июня.

<...> Мне приятно обнаружить в интервью, которое дал

Эрвье *, ссылку на высказанную в «Дневнике» мысль о буду

щем романа. 6 июля 1856 года я писал: «Наконец, роман бу

дущего должен стать в большей степени историей того, что

происходит в головах людей, нежели историей того, что проис

ходит в их сердцах». Мне кажется, что в настоящее время ро

ман идет именно в этом направлении.

По сути дела, я мог бы сказать в интервью, данном мною

Юре: «Я дал полную формулу натурализма в «Жермини Ла-

серте», и «Западня» создана в точном соответствии с методом,

который был преподан этой книгой. Теперь же я оказался пер

вым, кто отошел от натурализма, и не как Золя, который сде-

523

лал это из низменных побуждений после успеха романа «Аббат

Константен» *, побудившего его написать «Мечту», — но потому,

что я считал этот жанр в его первоначальном виде изжившим

себя... Да, я был первым, кто отошел от натурализма ради того,

чем молодые писатели хотят его заменить, — ради мечты, сим

волизма, сатанизма и т. д. и т. п. Я сделал это, написав

«Братьев Земганно» и «Актрису Фостен», так как я, изобрета

тель этого самого натурализма, хотел одухотворить его прежде,

чем кто-нибудь другой подумает это сделать».