Дневник. Том 2 полностью

ство, — к тому же этот президент такой скромник... Далее, у нас

есть палата представителей, которая является представительст

вом провинциальной медиократии... Ибо в наши дни Париж

томится под гнетом невежества так называемых великих людей

из захолустных городишек. Раньше, когда в палате было больше

парижан, и среди них, конечно, находились посредственности,

но серенький парижанин чем-то похож на наших недалеких

юнцов из дипломатического ведомства, которые, скитаясь по

разным столицам и вращаясь среди умнейших людей, через не

которое время теряют кое-что от своей серости.

И вот этот господин, предержащий исполнительную власть,

и эти провинциальные медиократы, страдающие своего

рода литературным шовинизмом, хотят, чтобы трагедия при-

516

надлежала только им, — да, они хотят захватить благородного

героя... Но так как интерес публики от императоров и царей

античности перешел к маркизам XVII и XVIII веков, а потом

от маркизов к богатым буржуа XIX века, то они ждут, чтобы

драма остановилась именно на этом благородном герое нашего

времени и не спускалась еще ниже.

Эти люди и не подозревают, что полтораста лет тому назад,

когда Мариво издавал свой роман «Марианна», ему указывали,

что публику могут занимать только похождения дворян; и Ма

риво был вынужден написать предисловие *, в котором разъ

яснял, почему для него представляет интерес то, что обществен

ное мнение именовало низменными буржуазными приключе

ниями, и утверждал, что люди с философским складом ума и

не являющиеся жертвой социальных предрассудков, не без удо

вольствия откроют для себя женщину в какой-нибудь торговке

полотном.

Ну что ж, с тех пор прошло полтораста лет, быть может, че

ловеку «с философским складом ума», в духе Мариво, не воз

браняется ныне снизойти до служанки, до сброшенной на дно

жизни проститутки. И я заявляю, что, несмотря на запрещение

«Девки Элизы», несмотря на недоброжелательность, которую

глава правительства выказал по отношению к «Жермини Ла-

серте», не пройдет и двадцати лет, как обе эти пьесы будут ста

виться ничуть не меньше, чем пьесы с императорами, марки

зами и богатыми буржуа.

Суббота, 31 января.

Смакую следующее объявление в «Фонаре»: *

«Девка Элиза», драма, запрещенная цензурой, пользуется

большим успехом. Первый тираж в 300 000 экземпляров быстро

разошелся. Мы вынуждены предпринять новое издание».

Это объявление в «Фонаре» и оглушительные выкрики га

зетчиков на всех улицах Парижа — тут есть над чем призаду

маться Ажальберу.

Пятница, 6 февраля.

Сегодня вечером появилась разгромная, учтиво-разгромная

статья; называется она: «По поводу «Мемуаров знатного чело

века». Изо всех писателей, которым перевалило за пятьдесят,

больше всего наскакивают сейчас на меня. Похоже, что я

больше всех мешаю символистской братии, этим юным красно

баям, морочить людей!

517

Вторник, 17 февраля.

Со стороны Гюисманса было бы глубоким заблуждением ду

мать, что он становится писателем-спиритуалистом *. Разве

может быть спиритуалистом писатель с таким красочным, таким

великолепно материалистическим стилем? Настоящим спири

туалистом может стать лишь тот, кто пишет серым языком... Но

боже мой, зачем привязывать себя целиком и полностью только

к натуралистическому или только к спиритуалистическому ла

герю? Разве создание такой пьесы, как «Жермини Ласерте»,

помешало созданию «Госпожи Жервезе»? < . . . >

Среда, 18 февраля.

Хорошо, даже отлично, написан роман Гюисманса, напе

чатанный в «Эко де Пари». Нас не часто балуют в газетах та

кого рода прозой, и читать ее, едва проснувшись, — истинное

наслаждение. Сочный язык, за которым кроется мысль, — мысль,

родственная моей, но доведенная до крайности, — такова уж

особенность этого автора, он и в крайностях всегда артистичен.

Вторник, 3 марта.

<...> На днях Доде шутя сказал: «Если бы в моих произ

ведениях имелось родословное древо Ругон-Маккаров, как у

Золя, я бы, кажется, повесился на одной из его веток». <...>

Четверг, 12 марта.

По возвращении домой застаю наконец письмо с доброй ве

стью. Это письмо из театра Одеон. У меня просят текст пьесы,

чтобы начать репетиции для возобновления «Жермини Ласер

те». < . . . >

Пятница, 13 марта.

Сегодня вечером узнаю из газет о кончине Банвиля. Вот

беда! Один за другим уходят мои сверстники. Придется в этом

году позаботиться о том, чтобы должным образом подготовить и

свой собственный уход со сцены.

Суббота, 14 марта.

<...> Сегодня утром отправляюсь к Бингу взглянуть на

имущество Бюрти, выставленное на распродажу. Так и ка

жется, что покойный присутствует здесь. Раз уже произведе-

518

ния японского искусства вошли в моду, они пойдут, конечно, по

высшей цене, как пошли у меня на глазах эстампы и француз

ские рисунки XVIII века.

Сегодня на распродаже Бюрти идет с молотка коллекция

моих книг. Признаюсь, мне было бы любопытно присутствовать

при этой процедуре, но в то же время и неловко, — словно про

дают тебя самого. А между тем я с некоторым беспокойством