Дневник. Том 2 полностью

ирония, нарушает вековую скуку торжественного зала таким

словцом, что высохшие скелеты старых барышень, облеченные

34*

531

в платья цвета мертвых листьев и кака дофина, трясутся от

смеха.

Я вижу его в Бреваннах, в департаменте Верхняя Марна,

там, где протекало каждое лето моего детства: июльским или

августовским солнечным утром он широко шагает по полям, а я

едва поспеваю за ним своими маленькими ножками; он шагает,

помахивая тычиной, вырванной в каком-то винограднике, и ве

дет меня напиться к «Источнику любви» — ручейку, который

вьется среди лугов, усеянных маргаритками, и несет водолюбам

чудесную ключевую воду, по мнению моего отца, ни в чем не

уступающую acqua felice 1 римских источников.

Иногда вместо тычины с ним ружье, небрежно закинутое на

плечо, но ни собаки, ни ягдташа; я вижу, как он вдруг прице

ливается во что-то неразличимое для моих близоруких глаз —

заяц падает как подкошенный, и отец дает мне его нести.

А еще я вижу его в Бреваннах, во время сбора фруктов:

из чердачного окна он бомбардирует яблоками мальчишек, сбе

жавшихся со всей деревни в наш двор; он всех их окрестил

смешными прозвищами, они мечутся, толкаются, дерутся из-за

летящих в них «снарядов», и эта потешная война в миниатюре

забавляет отца, видимо напоминая ему былое.

И еще я вижу его... нет, напрасно я напрягаю память, я не

в силах припомнить, каким он был в тот день... Я вижу только

простыню и руку на ней, безжизненную, невероятно исхудав

шую руку, которую мне велели поцеловать. А потом, когда я

вернулся к себе, в пансион Губо, — сон, похожий на кошмар:

с такой ясностью, что трудно было понять, сон это или явь, мне

привиделась моя тетушка г-жа де Курмон, умная женщина, с

которой впоследствии я списал госпожу Жервезе, женщина,

с малых лет привившая мне любовь к изящному, и она сказала:

«Эдмон, твой отец не протянет и трех дней».

Это было в ночь на воскресенье, а во вторник вечером за

мной приехали, чтобы отвезти на похороны отца.

Мама... ее мне легче вспомнить, потому что на камине стоит

ее миниатюра, относящаяся к 1829 году, году ее замужества;

этот портрет я и держу сейчас в руках.

Открытое лицо, небесно-голубые глаза, очень маленький и

серьезный рот, завитые спиралью локоны русых волос, на шее

тройная нитка жемчуга, платье из белой кисеи в блестящую

полоску и голубые — под цвет глаз — пояс, браслеты и лента в

волосах.

1 Благодатной влаге ( итал. ) .

532

Бедная мама! Несчастная, страдальческая жизнь! Лишиться

двух дочурок, быть женой человека, потерявшего здоровье в

русском походе, который он проделал от начала до конца с пере

ломленной правой рукой, человека, всю жизнь страдавшего от

старых ран и в то же время чувствовавшего себя еще совсем

молодым, исполненного отваги и постоянно раздраженного мыс

лью, что ему уже не вернуться в строй, не быть адъютантом

короля, как его товарищи Дудето и Рюминьи, не участвовать

в африканских кампаниях... Потом овдоветь, остаться с клочком

земли и едва окупавшими себя фермами. И быть точно пр окля

той во всех разумных начинаниях матери семейства, заботя

щейся о будущем своих детей, терпеть неудачи в делах и терять

на них все сбережения, добытые ценой самоотверженной эко

номии!

И я снова вижу доброе и печальное лицо моей матери, вижу,

как в нескольких случаях менялось его выражение — это не

может быть передано в портрете, и неизвестно каким образом

сохраняется в нашей памяти, — отпечаток дорогого нам суще

ства в определенный день и час его жизни.

Да, я снова вижу ее доброе и печальное лицо, каким оно

было однажды в моем детстве, когда, очень ослабевший после

коклюша, от которого меня плохо лечили, я лежал в ее боль

шой постели, а она склонилась надо мной вместе со своим бра

том Арманом, так что рядом с маминой головой я видел его

красивую голову, милую курчавую голову старого гусара, — в

наших семьях почти все были солдаты, — и вдруг, откинув про

стыню, прикрывавшую мое жалкое, исхудавшее, как скелет,

тельце — я тогда ничего не понял, — она разрыдалась на груди

у брата.

Я снова вижу ее, мою маму, в последний день масленицы

на празднике, который она каждый год устраивала для своих

детей и их маленьких друзей, когда целый крохотный народец

Пьеретт, Пастушек, Продавщиц устриц, Гвардейцев, Арлекинов,

Матросов, Турок заполнял шумным весельем тихую квартиру

на улице Капуцинок. Только в этот день, когда детский карна

вал водил вокруг нее хоровод, заражая ее своей радостью, лицо

ее светлело и так прелестно сияло!

Я вижу мою маму в те годы, когда она оставила общество и

все вечера просиживала дома, взяв на себя роль нежного на

ставника моего брата. Я вижу ее в спальне — такой чинной, со

старой фамильной мебелью и стенными часами в стиле ампир, —

вижу, как она сидит там, прислонившись к спинке маленького

кресла, а напротив мой брат, взгромоздившись на толщенный

533

словарь, который всегда подкладывали под него, пока он не под

рос, делает уроки за старым секретером красного дерева, скры

вающим его почти с головой. Мама взяла было в руки книгу или

вышивание, но скоро роняет их на колени и погружается в