мечтательное созерцание своего прекрасного дитяти, своего
маленького лауреата Главного конкурса, своего кумира, этого
ребенка, который вносил радость и оживление в дома всех на
ших друзей, когда она приводила его к ним, и составлял ее ве
личайшую гордость.
Наконец, я вижу мою бедную маму в замке Маньи, на
смертном одре, в ту минуту, когда на парадной лестнице еще не
смолк шум от грубых башмаков деревенского кюре, только что
причастившего мою мать. Я вижу, как, не в силах говорить, она
вкладывает в мою руку руку брата и смотрит на нас незабывае
мым взглядом матери, терзаемой мучительной тревогой за
судьбу незрелого юноши, которого она оставляет на пороге
жизни полновластным хозяином своих страстей, не успев устро
ить его будущего.
Решительно, Лоти — жалкий трус! Он показал себя таким
тиями, что это превосходит всякое воображение.
Как так? Человек, аитиакадемический талант которого по
методам наблюдения и по стилю полностью принадлежит нам,
этот человек из кожи вон лезет, лишь бы понравиться Акаде
мии, и с лакейской угодливостью громит своих отцов и собра
тьев по литературе *.
Ах, на его месте я бы составил неплохую речь во славу
Бальзака, Флобера и их единомышленников... Ему бы не дали
произнести эту речь? Ну что ж, я бы напечатал ее и пригрозил
бы Академии отставкой, я гордо заявил бы, что, избрав меня
академиком, она не получила права навязывать мне чужие
взгляды... И я убежден, что поднялся бы такой вопль в печати
и в обществе, что Академия, трусливая по самой своей природе,
как и все корпорации, учрежденные сверху, была бы вынуждена
уступить.
Но, конечно, нечего было и ждать такого поведения от этого
холуя румынских королев * и «Ревю Нувель».
А чего стоят «нравственные идеалы» этого писателя, если в
первом же его романе роль любовницы играет мужчина и,
собственно говоря, во всех своих произведениях он только и
534
делает, что воспевает проституток,
кокосовыми пальмами.
Итак, прочитав разбор его речи в вечерней газете, разъярен
ный, я прихожу к Доде; и поскольку я изъясняюсь с некоторым
негодованием, г-жа Доде, с высоты свойственного ей всепро
щения, принимается меня уверять, что Лоти — это дитя, само
не ведающее, что творит; я отвечаю, что благородный поступок
может быть непроизвольным и поэтому неосознанным, но под
лость всегда совершается с заранее обдуманным намерением.
Пасхальное воскресенье.
На днях г-жа Роденбах рассказывала мне, что недавно ее
муж читал лекции в Бельгии, и, так как ей грустно было в дни
его отсутствия обедать в одиночестве, она отправилась пообе
дать в «Family-Hotel» 1 на Елисейских полях, где живет
англичанка, ее подруга, кажется, дочь директора «Стандарта».
Еще шла «Жермини Ласерте», и разговор коснулся этой пьесы.
Священник, сидевший за общим столом, вдруг воскликнул:
«С огромным удовольствием посмотрел бы пьесу, но мне это за
прещает моя сутана... Однако должен признаться, что я никогда
не мог решиться запретить чтение романа моей пастве». <...>
Повторяю, в настоящее время я не способен больше
увлечься чтением романа, даже очень хорошего романа, и мне
надо сделать над собой усилие, чтобы дочитать его до конца.
Да, теперь мне как-то неприятен художественный вымысел,
мне нравятся только исторические сочинения, мемуары, и я
даже считаю, что в романе, построенном на жизненной правде,
правда искажается самой формой произведения. <...>
< . . . > Оттуда иду обедать к Пьеру Гаварни.
«Да. Коро никогда не прибегал к зеленой краске... Он полу
чал свои зеленые тона, смешивая желтые краски с берлинской
лазурью, с голубой минеральной... и я это вам сейчас неопро
вержимо докажу».
1 «Семейную гостиницу» (
535
Так говорит старый художник Деко, друг Коро, живущий в
доме у Гаварни; через несколько минут он приносит блузу,
которую Коро надевал во время работы: это два вылинявших,
когда-то синих, кухонных фартука, сшитые вместе, а сзади,
взамен прожженного у печки края блузы, — ярко-синяя заплата
из новой ткани... В самом деле, блуза испещрена бледными
пятнами всех цветов, кроме зеленого.
Вместе с блузой Деко принес сверху и свой эскиз, изобра
жающий старика Коро в этой самой блузе за работой на лоне
природы; со своими взлохмаченными седыми волосами на не
покрытой голове, здоровым цветом лица человека, живущего
на свежем воздухе, и изогнутой трубкой во рту Коро выглядит
на этом эскизе как старый нормандский крестьянин.
И Деко приводит нам правила, которыми пользовался ста
рик Коро, чтобы создавать шедевры лицом к лицу с природой:
«Сесть в хорошем месте, — так учил его наставник Бер-
тен, — уяснить себе главные линии, найти самое для тебя важ
ное и, — продолжал он, прикасаясь попеременно то к голове, то
к сердцу, — класть на полотно то, что у тебя есть и тут и
там».
Деко добавляет: «Это был художник утра, а не полудня; он
не мог работать при ярком солнечном свете и говорил: «Моя
стихия не краски, а гармония!»
