ную лавку в тот час, когда хозяин собирался пойти пообедать
в какой-нибудь
уже закрыты, а дневной свет, пробиваясь сквозь полуоткрытую
Дверь, терялся во тьме среди нагроможденных драгоценных
вещей. И в этом полумраке, в смутном и пыльном хаосе, три
прелестные женщины вели лихорадочные торопливые рас
копки, шурша, как суетливые мышки в куче обломков; они за
бирались в самые темные закоулки, немного опасаясь запач
кать свои свежие перчатки, и кокетливым движением, кончи
ком ноги, обутой в прюнелевую туфельку, слегка подталкивали
к свету куски позолоченной бронзы или деревянные фигурки,
сваленные в груду наземь у стены.
И всегда в завершение этих поисков — какая-нибудь удачная
35
Э. и Ж. де Гонкур, т. 2
545
находка, которая вручалась мне, и я нес ее, словно святые
дары, устремив глаза на носки башмаков, осторожно ступая,
чтобы не упасть. Полные первой пылкой радости от совершен
ной покупки, мы возвращались домой, и даже по спинам этих
трех женщин можно было судить, как они счастливы; время от
времени тетушка поворачивала ко мне голову и, улыбаясь, го
ворила: «Смотри, Эдмон, не разбей!»
Именно эти воскресные дни сделали меня страстным кол
лекционером безделушек, каким я был, каков есть и каким
останусь на всю жизнь».
Но не только влечением к искусству — великому и ма
лому — обязан я своей тетушке; это она привила мне вкус к
литературе. Она была женщиной трезвого ума, вскормленного,
как я уже говорил, чтением первоклассных авторов; ее речи,
произносимые милым женственным голосом, — речи философа
или художника, — среди привычных мне обывательских раз
говоров, имели огромное воздействие на мой ум, увлекали и оча
ровывали его. Я вспоминаю, как однажды она сказала по по
воду какой-то книги: «Автор
фраза долго жила в моей юной голове, занимая ее и заставляя
работать. Мне даже кажется, что именно из уст тетушки я впер
вые услышал слова
до того, как они стали банальными. Уже с тех времен она при
вивала мне любовь к выбору слова, слова точного, образного,
яркого, похожего, по прекрасному выражению Жубера, «на
зеркало, в котором отражаются наши мысли» *, любовь, став
шую позднее любовью ко всему хорошо написанному.
Кто знает, сколь велика может быть власть высокообразо
ванной женщины над умом ребенка, в воспитание которого она
вкладывает все свои чары. И, наконец, удивительно, я слышал,
как тетушка говорит, строит фразы, избегая банальности и по
шлости речи окружающих ее людей, — но при этом без всякого
зыку и слушающего музыку ребенка. Нет сомнения, для моего
духовного развития, формирования моих будущих способностей
она сделала во сто крат больше, чем знаменитые учителя, ко
торых мне стараются приписать.
Бедная тетушка, я снова вижу ее спустя несколько лет
после продажи дома в Менильмонтане, в один из моих первых
самостоятельных выездов из города с разрешения матери; я
вижу ее в деревенском домике, наспех снятом на месяц, потому
что она тяжело заболела, — это был забавный домик с зубчатым
карнизом, каких много в окрестностях Парижа; он лепился к
546
высокой стене, а под ним, как в глубине колодца, находился
сад. Было утро. Тетушка еще лежала в постели. Ее старая гор
ничная Флора, у которой на носу сидела круглая шишка и,
казалось, прыгала, когда дела в доме шли плохо, Флора сказала
мне, что ее хозяйка провела скверную ночь. Тетушка поцело
вала меня и сейчас же попросила горничную: «Дай мне пла
ток». Она протянула служанке платок, которым пользовалась
ночью, и я заметил, что он весь в крови, и ее худые руки ста
раются скрыть это. А потом она вспоминается мне перед отъ
ездом, в квартире на улице Транше, словно затерянная, словно
немного поблекшая среди туманных испарений лекарственных
трав.
Рассказ о пребывании госпожи Жервезе в Риме в нашем
жизнью моей тетушки. Во всей книге я только дважды отсту
пил от истины.
Нежный ребенок с ленивым умом, которого я изобразил под
именем Пьера-Шарля, умер от менингита перед отъездом своей
матери в Италию; и этому бедному своеобразному ребенку,
жизнь которого могла бы дать новую тему перу романиста,
я приписал душевную муку и нравственные страдания его
младшего брата в период религиозного безумства их матери *.
Наконец, моя тетушка умерла не при входе в приемный зал
папы, а переодеваясь, чтобы идти на этот прием.
Порою я спрашиваю себя: не возьмет ли прикладное искус
ство верх над собственно искусством, достигнув вершин совер
шенства, например не окажется ли картина живописца ниже
какой-нибудь выдающейся литографии, не будет ли... Но я не
хочу развивать это сравнение, чтобы на мою тень не обруши
лись критики из «Ревю де Де Монд» XX века!
Ах, какую прекрасную статью под заглавием «Молодые ста
рики» можно бы написать в ответ на статью, в которой один
из молодых литераторов утверждает, что любовь, описанная в
