и когда я спросил его: «Вы сегодня грустны, Кутюр?» — отве
тил: «Да, я чувствую, что я не художник, я пишу разумом, а не
сердцем»... Не знаю, были ли вы знакомы с Кутюром... Это был
съежившийся, зябкий человечек с вечно поднятым воротником.
А Диас, всегда блещущий остроумием, с головой, полной за
бавных выдумок, говорил, видя, как он выползает на свет бо
жий: «Вот ядовитый гриб!» < . . . >
Першерон, владелец «Тортони», этой кондитерской, распо
ложенной в таком удачном месте, такой известной, всегда за
полненной посетителями, не может найти желающего приобре
сти его заведение за восемьдесят тысяч франков. Симптом вре
мени: никто больше не хочет высококачественных изделий,
никто не желает отличного мороженого, сиропов, первосортных
ликеров. Скоро на бульварах останутся лишь пивные да низко
пробные харчевни.
О, зал Французской школы в Лувре! Кроме портретов Сар-
ловезе, Гро, нескольких портретов Прюдона, картин Панье, Же-
рара, Герена, Энгра и даже Жерико — сколько деревянных лиц,
написанных желчью! Оттуда удираешь, чтобы пойти в залы,
где выставлены цветные полотна... Но нет, и колористы не дают
вам ощущения живого тела, озаренного солнцем; даже сама
«Антиопа» * написана в том желто-золотистом тоне, который
появляется на трупе перед самым разложением. Нет, право
541
же, заслуживают ли эти шедевры живописи такого
туры? Нет, здесь великий обман, который когда-нибудь рас
кроется.
На днях, при чтении корректуры нового издания «Госпожи
Жервезе», мне захотелось нарисовать портрет подлинной гос
пожи Жервезе, приходившейся мне тетушкой, рассказать о
том влиянии, которое госпожа Нефтали де Курмон, эта исклю
чительная женщина, оказала на формирование моих вкусов и
наклонностей.
Когда я теперь прохожу по улице Мира, мне случается ви
деть ее совсем не такой, какая она есть; я не читаю на вывесках
фамилий Ребу, Дусе, Вевер, Ворт, а ищу ускользнувшие из па
мяти имена владельцев лавчонок и магазинов, которых теперь
уж нет, но которые существовали лет пятьдесят, шестьдесят
назад. И я удивляюсь, что не вижу на месте ювелирной Раво
или парфюмерного магазина Герлена английской аптеки, кото
рая находилась не то слева, не то справа от больших ворот дома
номер пятнадцать.
Наверху, на втором этаже, была огромная квартира, где
жила моя тетушка, под высокими потолками, вызывавшими у
меня в детстве чувство особого почтения. О моей дорогой те
тушке я сохранил
мню ее уложенные венцом пышные волосы, выпуклый, словно
перламутровый лоб, окруженные тенями мечтательные глаза,
заостренные черты лица, которые на всю жизнь остались юно
шески тонкими из-за чахотки; худощавую грудь, едва замет
ную под легко облегающей тканью, строгие линии тела, нако
нец, изящество ее ума, которое я в своем романе немного сбил
и перемешал с духовной красотой госпожи Бертело.
Однако, должен сказать, несколько суровая внешность этой
женщины, серьезное выражение лица, какая-то печальная
сдержанность в окружавшей ее обстановке вызывали во мне,
тогда совсем еще ребенке, робость и даже нечто похожее на
страх перед этим наполовину неземным существом.
От квартиры, где я впервые увидел тетушку, у меня в па
мяти осталось лишь одно: умывальная комната, вся заставлен
ная бесчисленными хрустальными флаконами причудливой
формы; утренний свет, отражаясь в них, расцвечивал их сап
фировыми, аметистовыми, рубиновыми отблесками и, казалось,
уносил меня, жившего в мире «Волшебной лампы Аладина»,
542
в сказочный сад, усыпанный фруктами из драгоценных камней.
И я вспоминаю — не знаю уж при каких обстоятельствах, раза
два-три мне пришлось ночевать у тетушки, — какое физическое
наслаждение я испытывал в этой умывальной комнате, запол
ненной феерическим блеском, когда мыл до локтей руки мин
дальным молоком, — мода, которой придерживались элегантные
женщины времен Луи-Филиппа.
Через несколько лет после этого моя тетушка поселилась в
очаровательных старинных апартаментах на третьем этаже,
в конце улицы Мира, как раз на углу улицы Пти-Шан и Ван-
домской площади, апартаментах, стоивших, я думаю, по тем
временам, не менее тысячи восьмисот франков, черт
побери!
В веселой гостиной, окна которой выходили на Вандомскую
площадь, можно было видеть мою тетушку, всегда погружен
ную в чтение: над ней висел портрет ее матери во весь рост,
казавшийся портретом ее сестры — светской дамы: это было
одно из самых удачных творений Греза, которое я когда-либо
видел; в изяществе этой картины французского мастера ощуща
лось влияние кисти Рубенса. Художник, дававший ей уроки,
когда она была еще барышней, представил ее замужней женщи
ной с нежным точеным лицом и прелестной фигурой; она стоит
спиной к клавесину, одной рукой ищет аккорд, в другой держит
апельсин с тремя зелеными листиками — без сомнения, намек
на пребывание в Италии и дипломатическую карьеру, которую
сделал в этой стране отец моей тетушки...
Когда в гостиной появлялось постороннее лицо, тетушка
