прекрасными произведениями современности, как и прекрас
ными произведениями старины, и мне кажется, что эта способ
ность наслаждаться красотой во всех ее видах присуща также
настоящим знатокам литературы.
Наконец, сегодня мне возвращают рукопись «Актрисы Фо-
стен», без единой строчки, без единого слова от Сары Бернар, но
с письмом Бауэра, в котором он пытается извинить ее хам
ство. <...>
Теперь, когда я постоянно страдаю от болей, когда каждую
неделю у меня бывают приступы, когда все мои новые литера
турные попытки терпят неудачу и становится подавляюще ог
ромным успех людей, у которых, по-моему, нет никакого та
ланта, да еще, боже мой, когда я начинаю терять уверенность
в подлинном отношении ко мне моих самых близких друзей,
мысль о смерти не кажется мне уже такой мрачной, как не
сколько лет тому назад.
<...> Доде очень хвалит первую главу «Лурда», напечатан
ную в газете *, и говорит, что если бы он сам писал этот роман,
то начал бы его точно так же, как это сделал Золя.
тами современников! И сколько от этого наживаешь неприятно
стей, равно озлобляя и сильных мира сего, и людей маленьких,
тех, кто существует где-то вдалеке от тебя, и тех, кто живет
бок о бок с тобой.
Когда я сегодня спросил у Пелажи, что случилось с ее до
черью, у которой утром был какой-то странный вид, я услышал
в ответ:
572
— Она не стала завтракать, плачет у себя в комнате... Гово
рит, что из-за вас.
— Из-за меня?
— Да... Потому что вы написали о ней!
Иду в комнату Бланш. Девушка в безграничном отчаянии.
Я говорю ей, что не понимаю, отчего она так расстроена, что я
всегда отзывался о ней с нежностью, но она горестно воскли
цает:
— Ах, вы изобразили меня такой несчастной, такой бедной...
людям захочется подать мне кусок хлеба!
В связи с этим, наткнувшись в «Эко де Пари» на объявление
о моем «Дневнике» — первая часть должна появиться 25 ап
реля, — я думаю, что каждый день, начиная с сегодняшнего, у
меня будут неприятности. < . . . >
Хаяси, завтракая у меня сегодня, объясняет, что произведе
ния японского искусства стоят сейчас очень дорого потому, что
их приобретают не только иностранцы, но и сами японцы.
После революции * в Японии появилось великое множество но
воиспеченных богачей, которые, подобно нашим французским
банкирам, считают, что обладание предметами искусства облаго
раживает человека, создавая ему славу коллекционера-зна-
тока. <...>
Перед самым уходом, слегка понизив голос, он сообщает мне,
что в Японии собираются наградить меня орденом, и, заметив
мой уклончивый жест, добавляет: «Этого требует простая спра
ведливость, кого же, как не вас, мы должны благодарить за то,
что нас перестали считать аннамитами, дикарями, не создав
шими ни литературы, ни искусства». <...>
Публикация моего «Дневника» вызывает поток анонимных
писем; полученное сегодня не содержит, против обыкнове
ния, никаких ругательств; пишущий удовольствовался тем,
что обрушил мне на голову две цитаты из Бодлера и Стендаля,
утверждавших, что они ни в коем случае не согласились
бы писать мемуары, не согласились бы обнажать перед чи
тателем свое сердце и продавать его на франки с публичных
торгов.
573
Каждый день ожидание возмущенного или оскорбительного
письма. К тому же меня тревожит отсутствие известий от Доде,
после того как он виделся со своим братом, а также то, что он
не пришел ко мне, как обычно, узнав из моей телеграммы, что
я болен. Все это внушает мне отвращение к обнародованию
моего «Дневника», и я уже сомневаюсь, стану ли печатать его
дальше в будущем году. И все эти неприятности как раз падают
на ту неделю, когда у меня беспрерывные боли и полное отвра
щение к пище — такое, что, кроме трех или четырех тарелок мо
лочного супа, я ничего не ел с понедельника.
Я с некоторым волнением ожидаю Доде. Как он будет вести
себя? Он является под руку с Энником и держится весьма мило,
осуждая письмо своего брата, которое было послано без его ве
дома. Повторяю, он держится весьма дружелюбно, но я чувст
вую, что есть вещи, которых он пока не высказывает, но скоро
выскажет.
И действительно, когда мы сели в экипаж, он начинает го
ворить о возмущении своего земляка Бонне по поводу того,
как я описал внешность Мистраля *, указывает на неблаго
приятные статьи в «Деба», в «Курье Франсэ», передает мне мне
ние наших знакомых, например, Жеффруа, заметившего: «Эти
записки слишком близко касаются современников», — говорит
о двух-трех мелочах, которые не оскорбили его, но которых он
предпочел бы не видеть на страницах газеты, например, о его
желании покончить с собой *, желании смешном, если человек
его не осуществляет!
Я признаюсь, что меня увлекла любовь к правде, изображе
ние искренних чувств, что, может быть, изображая других так
же, как я изображаю себя, я невольно оказался нескромным.
И я добавляю:
