Дневник. Том 2 полностью

зидента принес г-ну Тьеру миллион франков и даровой особ

няк. < . . . >

Вторник, 11 января.

С тех пор как мои глаза привыкли к краскам Дальнего Во

стока, любимый мной в живописи восемнадцатый век потуск

нел: его тона теперь кажутся мне серыми.

Четверг, 20 января.

Вчера вечером в курительной комнате принцессы зашел раз

говор о Россини. <...>

Кто-то рассказывал о его письме к Паганини, написанном

на следующий день после первого выступления музыканта, —

письме, в котором маэстро раскрывается весь целиком. По его

словам, он плакал только три раза в жизни: когда освистали

его первую оперу; когда на одном дружеском пиршестве, проис

ходившем в лодке, он выронил из рук индейку, начиненную

трюфелями, и она шлепнулась в Гардское озеро; и, наконец,

вчера, слушая игру Паганини. < . . . >

Суббота, 22 января.

Невольно удивляешься, видя совсем молодого отца, влюб

ленного в грудного младенца, — вот что говорю я сегодня вече

ром Пьеру Гаварни, когда он показывает мне своего четырех

месячного малыша, улыбающегося влажными глазками и губ

ками. «Эти малыши — само очарование, — отвечает он, — всего

милее их улыбка во сне, когда они, по выражению акушерок,

«улыбаются ангелам».

Сегодня вечером Пьер Гаварни довольно метко определил

особенности дарования Фромантена: отсутствие системы в зна

ниях, поразительная неискушенность в вопросах живописного

мастерства; но в то же время умение запечатлеть черты опре

деленного мгновения и обстановки на холсте, на котором он за

тем помещает лошадей и арабов, пусть плохо нарисованных и

небрежно раскрашенных, но прелестных и полных жизни бла

годаря верно подмеченной и поэтически переданной окружаю

щей природе.

Порассуждав о характере дарования Фромантена, Гаварни

заговаривает о себе самом. В спокойной, неторопливой манере,

218

за которой чувствуются жизненная цепкость и упорство, уна

следованные им от отца, он рассказывает, что после долгих

поисков ему удалось наконец найти, каким цветовым пятном

передать дамскую амазонку среди деревьев парка, и что он на

деется со временем передать характер, стиль черного мужского

костюма, — словом, героику современной жизни.

Понедельник, 24 января.

Провожу вечер у Альфонса Доде.

«Умение передать непередаваемое — вот чего вы достигли;

к этому и следует сейчас стремиться в искусстве. Но вся труд

ность в том, чтобы не переходить известной грани, не то неиз

бежно впадешь в маллармизм», — говорит мне Альфонс.

Потом г-жа Доде читает нам написанный ею поэтический

отрывок, — картина рассвета, проникающего в бальный зал с

его красноватым, бледнеющим освещением, розовыми платьями

женщин и голубыми безднами зеркал. < . . . >

Вторник, 25 января.

Захожу с визитом к Жиллю, давшему в «Фигаро» весьма бла

гожелательный отзыв о наших романах.

Его напыщенный вид говорит мне о том, что он весьма поль

щен оказанной ему честью — моим визитом. Вскоре в комнату

робко входит его супруга, взволнованная и полная любопыт

ства, как всякая женщина, в салоне которой случайно оказалась

некая знаменитая личность. Г-жа Жилль напичкана моими

книгами и рассыпается в восторженных похвалах; в то же время

она исподтишка пожирает меня глазами, изучает, стараясь по

лучше запомнить образ великого человека, сочетать его с тем

образом, который рисовался ей в воображении.

Чувствуя, что к моей особе приковано сейчас внимание об

щества, увы! столь запоздалое, в невольно с грустью думаю о

том, что брат мой в течение всей своей жизни не видел ничего,

кроме презрения или сострадания, которым общество награж¬

дает непризнанного писателя, чье имя связывается в памяти

лишь с резкой критикой и бранными статьями.

Среди дня я навещаю продавца гравюр Рапилли, любезного

издателя моего «Искусства XVIII века». В лавку входит совсем

молодой человек с очень наивным лицом, кладет на прилавок

гравюры и спрашивает, сколько он может получить за них.

Стоя к нему спиной и как бы просматривая заглавия книг на

219

полках, я замечаю краешком глаза шесть цветных акватинт,

шесть гравюр Жанине без подписи, таких свеженьких, словно

их только что вынули из-под печатного станка. Среди других

я увидел «Сравнение» по картине Лафренсена, — за такую же

гравюру Довен несколько месяцев тому назад спрашивал

1500 франков. В целом эти шесть гравюр стоили никак не менее

2000—2500 франков.

Рапилли долго молчит, — видно, его обуревают сомнения, а

затем, стараясь скрыть подлую радость и трепет вожделения

под маской незаинтересованности, пускает в ход известный мо

шеннический прием и с нарочитой небрежностью произносит:

«Ну что ж, можно дать за них сто двадцать франков». — «Мне

кажется, это очень мало, — возражает молодой человек, — я рас

считывал получить за них хотя бы сто пятьдесят франков, —

мне так нужны сейчас деньги!»

Я едва удержался, чтобы не крикнуть: «Забирай свои гра

вюры, простофиля, ступай в соседнюю лавку и смело требуй за

них тысячу двести франков... Ты получишь их безо всяких раз

говоров...»

Но Рапилли был неумолим и не пожелал прибавить ни од