За эти же десять дней надо было еще сторговаться с директором Новосибирского театра[878] об уплате мне за право первой постановки «Венецианских близнецов», а между тем я по совету юриста Фишмана еще 18 июля послала иск в Новосибирский суд с требованием, чтобы мне уплатили 8000.
С директором мы поторговались и довольно скоро сошлись на 7000. А сколько хождений, разговоров. Он очень хвалил Васю как талантливого художника, вникающего в образ спектакля и дух произведения. «Пусть поработает еще годик, и мы представим его к званию заслуженного артиста, – только нервен очень и любит конструкции на сцене».
И еще очень печальное известие. Накануне нашего отъезда на дачу, 8 июля, я была в больнице у Елены Ивановны, 13-го она должна была уехать в Пярну[879]. Я была совершенно спокойна. Не получая от нее писем, я заподозрила неблагополучие и зашла в больницу Эрисмана, оказалось, что Елена Ивановна все еще там лежит. Я пошла к ней, предварительно зайдя к дежурному врачу.
И узнала, что у Елены Ивановны метастаз рака, опухоль на позвоночнике. Ей, конечно, ничего не известно, говорят ей, что обострение радикулита, и она этому верит, к счастью. Это ужасно – смотреть на страдания приговоренного к смерти человека.
Не так давно в «Ленинградской правде» была статья о том, как [у] некоего И. (Иванцова, зав. постановочной частью Мариинского театра) консилиум лучших хирургов, осмотрев, установил рак и постановил оперировать. Он отказался от операции, и его вылечил доктор (биохимик) Качугин из Москвы[880].
Ксения Кочурова звонила мне, она решила добиться этого Качугина для Елены Ивановны через университет, где к Плен очень хорошо относятся. Я обзвонила кого могла, но Иванцова нет в городе, и вообще никого и ничего не добилась, все в отпуске.
Вечером мне позвонил Юрий, я просила его узнать через знакомых докторов, как добиться этого Качугина.
Вчера в поезде я разговорилась с моей vis-à-vis. На редкость симпатичная женщина лет под 50. Она мастер на кирпичном заводе, а разговор и взгляды – интеллигента. Рассказывала о своих детях, об эвакуации, об отношении к людям, говор мягкий, приятный. Говорили о кирпиче. Я ей описала кирпичи, поразившие меня своей величиной, в какой-то очень старинной церкви в Воронеже. Она мне объяснила, что тогда замешенную глину выдерживали годы, кирпичи делали вручную и сушили на солнце. Теперь стали примешивать кембрийскую глину, серо-голубую, обнаруженную при постройке метро, она дает нашей нежирной глине большую устойчивость.
12 августа. 17 июля я получила Сашино письмо и до сих пор не подала заявления, т. к. не получила метрики…
Сейчас раздался сильный орудийный выстрел, дом затрясся, я вышла на улицу, Тамара Владимировна тоже. Второй, через некоторое время еще четыре подряд. Что такое? Во всяком случае, неуютно. Прожив 3 года под артиллерийским обстрелом и бомбежкой, должна сознаться, что не люблю этого смертоубийственного грохота.
Из новых анекдотов: где же Вера, Надежда, Любовь? Вера умерла со Сталиным, Надежда улетела с займами, а Любовь уничтожена как буржуазный предрассудок. Мать же их София, премудрость, ушла на пенсию.
И еще: меняют маленькие телевизоры на большие, без доплаты. «Где?» – «Во всех магазинах». – «Почему?» – «В маленьких морда не помещается».
Все это глупо и неостроумно.
14 сентября. Стояла на днях у Елисеева в очереди за пирожными. Передо мной молоденькая девушка лет 16. К ней все время подбегала девчурка лет 8 – 9, стоявшая в другом отделе с бабушкой. «Ты себе возьмешь трубочку, бабушке песочное, оно помягче, а мне эклер, непременно эклер». У нее премиленькая оживленная мордашка. Спрашиваю ее: «А эклеры очень вкусные?» Она восторженно: «Эклер – такие изумленные, самые изумленные пирожные, самые вкусные!» – «Ну раз уж они такие “изумленные”, и я возьму эклер», – говорю я.
Разговор в очереди: говорят о новых домах. Высокий гражданин: «У нас в подвале живет дворник, в пятом этаже писатель. Когда писатель чихает, дворник ему кричит: “Будьте здоровы”».
Не писала целый месяц.
18 августа приехал Вася, прожил два дня у меня в Репине, затем переехали в город, и у меня начался водоворот. Вася остановился у меня. Хочется покормить его хорошо. Он очень нервничал во время первых спектаклей, болело сердце. Затем был у профессора Истамановой, которая нашла, что страшного у него ничего нет, но большое переутомление сердца. Необходим полный отдых, Кисловодск. Он ей объяснил, что должен выпустить к 40-летию[881] спектакль. «В таком случае, 8 ноября вы должны выехать в Кисловодск».
Два раза в неделю езжу к Елене Ивановне, варю ей бульон, надоумила меня Наталья Федоровна Шишмарева, милейшая сестра Владимира Федоровича Шишмарева.
