Вчера Елена Михайловна Тагер рассказывала. В 38-м году она сидела в доме предварительного заключения на Воиновой. Окна выходили во двор. Под прямым углом примыкало здание, где велись следствия, допросы. Летом в камерах сняли рамы, оставались решетки. Стали доноситься крики, звуки ударов.
Однажды Е.М. услыхала сильный шум, возню, удары, крик – к окну, тоже открытому, подбежал человек, схватился за решетку и закричал: «Товарищи, я Позерн!» Каким голосом он должен был кричать! Он был расстрелян. Его жена, милая Лариса Генриховна, сын были сосланы. Она сошла с ума и умерла.
Какие силы, какие нервы, какой дух надо иметь, чтобы перенести, пережить все это. И немудрено, что все, что было крупного, бежало со своей родины, как от чумы. Как мог бы сочинять Рахманинов, слыша, что тот сослан, расстрелян. Подлинное творчество Шостаковича все проникнуто этим ужасом, преломленным через внутренний скепсис, что дало «Нос», «Леди Макбет». Глубоко трагический гротеск. А гениальные «Еврейские песни». Когда он пишет по заказу, то получается не Шостакович. «Леса», например.
Если бы не поставленный во главу угла террор, если бы страна, выгнавшая всех своих врагов в 18, 19, 20-м годах не шла дальше по пояс в крови, она бы ушла далеко вперед в своем материальном благосостоянии, да и во всех отношениях.
А что же уничтожило у нас индивидуальность, самостоятельность у трудовой интеллигенции, писателей? Стыдно читать отчеты об их речах на съезде, в деле Пастернака и других не избыток воспитанности, конечно, а страх, животный страх за свою шкуру, за свой заработок. Страх, внедренный эпохой Сталина, бесчеловечной жестокостью того периода. Он вошел в плоть и кровь этих несчастных боязливых людей, и теперь на 3-м писательском съезде[909] они все, как один, повторяют прописные истины, не желая догадаться, что, если бы они заговорили по-человечески, с ними бы ничего не случилось. Сталина-то уже не было. Страх въелся в кожу, проник во все поры.
29 мая. Я приготовляюсь к смерти. И сделала то, что давно собиралась сделать. Я сожгла сохраняемые мной Аленушкины вещицы, летний вязаный беретик, который к ней очень шел, белые чулки, купальный костюмчик в полоску, белый с красным, в котором она снята в Voux-sur-Mer, платье ее куклы, с которой она приехала из Парижа.
Сожгла, легла, с головой, и горько плакала. И вспоминала Аленушку в разные времена ее короткой жизни. Как больно, больно.
После ее смерти я послала многие ее вещи, осеннее пальтишко Поле для ее сына Васи, младшего из детей. Серенькую шубку Н.И. Римской-Корсаковой для маленького Димы. Все раздала. А что осталось – сожгла сейчас, чтобы не выбросили после меня в помойное ведро.
Бедная, бедная Олимпиада Дмитриевна Доброклонская, потерявшая обоих сыновей в этой войне. Каково-то было ей жить. Ведь эти раны не заживают.
11 июля. Первый раз за весь год я пришла в Таврический сад.
Я чувствую себя так, как чувствовала себя в 1912 году, приехав в Рим после того, как месяца четыре подряд глотала веронал[910]. Полная пустота в голове, словно пустая коробка из папье-маше. Отчего это, почему? Мне кажется, от отсутствия одиночества. Мучительно жить втроем. Мучительны разговоры, лишенные для меня всякого смысла, когда хочешь сосредоточиться.
Когда-то в Риме, заметив в себе такое выкорчеванное состояние, вместо того чтобы осматривать город, я стала уходить к памятнику Гарибальди (кажется, на Яникуле[911]) и сидела у его цоколя на солнце, и, по мере того как солнце двигалось вокруг Гарибальди, подвигалась и я за солнцем. Через неделю такого лечения и созерцания Рима с горы, почти с птичьего полета, вернулась память и яркость восприятия. Надо и теперь провести такой курс лечения. Соня уедет 14 июля в Псков, и я стану уходить каждое утро в Таврический и сидеть там, пока голова не начнет работать, не появятся мысли. Буду возвращаться домой, когда Катя уходит на работу.
Надо вылечиться, овладеть своим мозгом.
Как хороша эта чудесная зелень, так разросся, размохнатился Таврический сад. Авось мозг отдохнет от неблагообразия жизни.
29 июля. Ничего из моих лечебных планов не вышло. 20-го приехали Денисьевы. Я очень люблю Любочку, хорошего, любящего человечка.
На днях я встретила Ольгу Ивановну Акимову, жену доктора Владимира Васильевича.
В их квартире две девушки, сестры, попали в психиатрическую больницу Скворцова-Степанова[912], бывшую Удельную. Сначала младшую, потом старшую с работы увезли. Девушки совершенно одинокие, и Ольга Ивановна их навещает. Врач ей рассказал, что среди больных очень много молодежи, студентов. Сходят с ума от переутомления, от сорвавшихся экзаменов, перенапряжения в учении и от несчастной любви.
