А между тем эта М.Ф. замечательная женщина. Она эмигрировала в первые годы революции после того, как ее муж умер от сыпняка. Уехала с годовалой дочкой в Болгарию. «Я стала сразу же давать уроки языков, и мы жили прекрасно». Таня подросла. Переехали в Париж и опять зажили прекрасно, благодаря знанию языков. Дочь кончила школу и Сорбонну, знает французский, английский, немецкий и итальянский и
Он, племянник, отнесся ко мне так, как, судя по старым романам, относились племянники к старым, очень богатым теткам, от которых ждали наследства.
Сашины знакомые, по-видимому, очень любящие его, встречали меня как близкую родственницу; эти два с половиной месяца я была окружена такой любовью и лаской, каких не ощущала много, много не только лет, но и десятилетий. Вася приехал с Лидией Ивановной из Парижа и прожил в Женеве два месяца, мы видались каждый день. Лидия Ивановна, конечно, очень скучная женщина и до сих пор ревнива по привычке. Она не может допустить, чтобы Вася с кем-нибудь, даже с родным братом, увлекся интересным разговором. Сейчас же раздается скучающий голос: «Василий Васильевич, нам пора домой, у меня разболелась голова…»
Прожили вместе 50 лет! Но, когда Вася заболел, у него был припадок, очень похожий на сердечный, у Лидии Ивановны все лицо покрылось красными пятнами, она сидела около него и целовала ему руки.
Я думаю, что она пошла бы за ним на эшафот.
С ними приехал и Федя Дейша. Он меньше всех постарел; красивый, с белоснежными, волнистыми, густыми волосами. Сквозь его шестидесятипятилетний облик видишь его молодым, с пепельными волосами, голубыми глазами. Он бодр, строен. Братья больше изменились. В особенности Саша. Много значит, что у Феди не было детей.
7 сентября. Какое это огромное счастье, даже чудо, – моя поездка в Женеву.
Я вновь познакомилась с братьями, с их миром, разыскала своих ближайших подруг детства, с которыми училась еще в Екатерининском институте, Олей Капустянской (Плазовской) и Олей Свечиной (Чухниной). Переписывалась с ними там все время, на Западе не приходится ждать ответа по месяцу и больше.
И эти два месяца с половиной, проведенные там, как свежий сон, без забот, без огорчений.
13 января. Вася звонил сейчас по телефону из Новосибирска и плакал. Какое же горе, беспредельное, безграничное должно быть, чтобы заставить мужчину зарыдать.
Он почувствовал себя плохо, с сердцем было нехорошо, вызвали доктора. А потом Люба расплакалась и говорит: «Папа, сделай завещание, непременно сделай завещание». – «Зачем, Любета?» – «Если ты умрешь, чтобы меня отдали в детский дом, к ним я не пойду».
Как не заплакать?
Кто мог ждать, кто мог заподозрить, что Соня может бросить Васю, дочь и уйти к академику Христиановичу, у которого была референтом.
Никита Толстой называл Соню Васиным ангелом-хранителем, и такая измена, такой обман. Как это возможно?
Соне 34 или 35 лет, ему под 60, у него две семьи, у последней жены дочь. Как можно бросить такую чудесную девочку, как Люба?
Вася мне позвонил в начале декабря и рассказал об этом романе. Я не хотела верить, не могла поверить, настолько это чудовищно. Мне казалось, что, быть может, тут недоразумение, клевета, что все выяснится, Вася ее так любил.
Я совершенно больна этим его горем. Я так была спокойна за его будущее, за их подлинное семейное счастье. И бедная девочка.
29 апреля. Вася прислал мне денег на дорогу, просил, чтобы я приехала. Весь декабрь он звонил мне.
14 мая. Судят Эйхмана в Иерусалиме. Свидетели один за другим рассказывают такие ужасы нечеловеческие, чудовищные.
XIX столетие от них отвыкло, для нас, людей доатомной эпохи, все это неправдоподобно. Да, неправдоподобно. Как страшный сон. А когда же будут судить Сталина, когда же громко, подробно изложат его кровавые дела? Этот зверь почище Эйхмана по количеству убитых, пытаных, загубленных людей. По количеству пролитой крови, по тому вреду, который он принес России.
Хрущев пытался его разоблачить, выкинуть из Мавзолея[919], Мао-Цзедун вступился.
