Когда в прошлом году я навещала в Москве Надю Викентьеву в больнице Кащенко, мне показывали отдельный корпус, заполненный студентами, не выдержавшими жизненных, житейских шоков. Бедная русская молодежь, всю войну вынесла она на своих плечах, поднимала целину, проделывают над ее образованием всякие эксперименты, думая, по-видимому, что молодежь сделана из войлока, как ни хлопни, все сойдет. И ведь ни один голос не подымется, не станет протестовать. Писатели! Трусость.
1 августа. Сейчас позвонила Ирина Вольберг, сводная сестра Мары и Гали. (Я ее определенно не люблю.)
Рассказала, что здоровье Евгении Павловны очень плохо. Она сейчас на даче в Эстонии, около Йыхви, где живет Ирина. У нее уже несколько метастазов рака. Огромная операция была 5 лет тому назад. Доктора говорят, что положение настолько безнадежно, что лечить и мучить какими-нибудь операциями не надо, а по возможности облегчать ее жизнь. Бедная женщина. Первый муж, Вольберг, погиб при крушении поезда. Она его очень любила. Старчакова расстреляли. Восемь лет каторги. Но теперь все три дочери ухаживают за ней, внучата с ней. Хоть сейчас она неодинока.
Мое положение меня угнетает очень. Начало катаракты на обоих глазах. Пенсия 400 рублей. Помощи ждать неоткуда, вернее, не от кого. Буду хлопотать об увеличении пенсии, но это очень гадательно. Надо бы добиться большой работы, но тогда я за несколько месяцев ослепну, и что делать?
У меня копейки нет на собственные похороны. И Соня. Что с ней будет после моей смерти? Стипендия 200 рублей. Кто ей поможет? Вася еще во много раз скупее своего отца.
Боже мой, и неужели я так и не попаду за границу?
Господи, Господи, помоги.
17 июля. И Господь помог[913].
3 августа. Я пишу Саше: «Чем дальше, тем ярче я чувствую, какое это было для меня большое счастье побыть в Женеве, пожить со всеми вами; как будто на какое-то мгновение очутиться в ларинской столовой, почувствовать ее аромат, настроение. Ведь в Женеве собралась вся наша семья. Вся семья и даже Федя, присоединяющий Лелю».
Углубляться в свои воспоминания в письме, которое заведомо будет перлюстрировано, невозможно, а между тем, как ясно я вижу эту столовую. Уже вечереет, Леля приехала из Станицы, шум, гам ребятишек, Феде, старшему, лет 8. Папа со своей мягкой улыбкой наклоняется к детворе.
На камине стоит букет в темно-красной граненого стекла вазочке с золотым узором. (Она теперь у Нади.)
Саша не любит, вернее, боится воспоминаний. Когда второе поколение, младший Вася, Таня Лишина, Павел Михайлович Толстой, проектировали свои поездки в СССР, в Ленинград, «я в Ленинград не поеду, я там расплачусь», – сказал Саша.
Старшее поколение – Вася, Саша, которым пришлось уехать, кровно связаны со своей родиной, они за нее воевали (Вася тяжело ранен под Цусимой, у Саши два Георгия за 14, 15 и 16-й годы), они в ней выросли, вросли корнями. А их дети могут относиться к ней с большим интересом, даже с огромным, как Павел Толстой, но как туристы.
Вначале я не понимала причины, как мне казалось, равнодушия к России, ко всему тому, что я пережила за это время. Саша не разрешал меня расспрашивать о блокаде, войне, ему казалось, что это меня расстроит. В этом отношении я его успокоила: я же не стала бы говорить о том, до чего больно дотронуться.
Он же всегда был чрезмерно, болезненно sensitif[914] и очень замкнут. Помню, он был еще в Правоведении, мы были с Лелей в их ложе Мариинского театра и слушали Шаляпина в «Борисе Годунове»[915]. Саша дрожал, как в сильнейшей лихорадке. Он слышал его в первый раз. Надо сознаться, – когда я услыхала Шаляпина в первый раз в «Князе Игоре»[916], мне было лет 18 – 19, он пел Владимира Галицкого[917], я держалась за кресло, на котором сидела, боясь упасть! Вася спокойнее, уравновешеннее.
Нас боятся на Западе и не любят. Не верят нашему миролюбию. Мне не хотели верить, что со смертью Сталина прекратился террор, что его больше нет. Милейшая М. Филип. пыталась меня распропагандировать, давала книжки, изданные «Возрождением»[918], но я ей ответила: «Поверьте, все отрицательное, что было и что есть, мне известно, конечно, лучше, чем вам. Нас в последнее царствование при Николае II били два раза, позорно разбили японцы. А вот уже сорок два года, как мы отбились от всех, кто надеялся взять Россию голыми руками, и стали сильнее, чем когда-либо».
«К чему это великодержавие, – ответила она. – Ну били, но зато как спокойно было жить».
