2 июня. Вчера мне пришлось съездить к Рахлину в магазин, и он мне рассказал любопытную историю, о которой я когда-то смутно слышала от А.П. Второвой, знавшей об этом от своего beau-frèr’а[903] Мусина-Пушкина, товарища А.Н. по школе в Сызрани. До войны еще Рахлин купил у какой-то адвокатши, распродававшей книги, судебное дело об иске дяди Алексея Николаевича Толстого после смерти отца А.Н. Этот дядя доказывал, что А.Н. был сыном мельника, а не графа Толстого, и под этим предлогом хотел лишить А.Н. графства и имения, которое он получил по наследству от отца. Интересы А.Н., которому тогда было 14 лет, отстаивал его опекун. В первой инстанции иск был признан правильным, после чего дело пересматривалось еще дважды (кажется, дошло до Сената) и было решено в пользу Алексея Николаевича, он был признан законным сыном своего отца.
Дело было толстое, с опросами свидетелей, медицинскими заключениями. Допрашивали мельника, кучера. Кучер говорил, что да, он завозил барыню на мельницу и видел будто бы, как они целовались. Мельник же на все вопросы отвечал умно и уклончиво: «Ну как же не поцеловать ручку у такой хорошей барыни, такой гарной, такой доброй…»
Истец доказывал, что граф Н. Толстой не мог иметь детей, был импотентом. Но известный доктор, лечивший его, отрицал это.
Брали кровь у матери, у мельника, у родственников Толстых, и все анализы плюс утверждение врача удостоверили, что Алексей Николаевич был сыном графа Толстого и имел полное право на наследство.
Знали об этом архиве Рахлин и Шилов, книжный эксперт. Ан. Макс. сообщил об этом Алексею Николаевичу. Тот попросил хранить это дело в тайне до его смерти, «а там биографы разберутся».
Рахлин сдал архив в Публичную библиотеку[904], а после смерти А.Н. рассказал об этом Людмиле. Людмила выхлопотала, чтобы все это дело передали ей. Какова дальнейшая судьба этих документов, неизвестно[905].
В 49-м году Рахлин был арестован, пытан и сослан в Воркуту. Когда после смерти Сталина он был освобожден и реабилитирован, писатели, такие как Федин, очень тепло его встретили, и он решил позвонить Людмиле. «Кто говорит? Рахлин? Такого не помню».
Так же трусливо его избегал М.Л. Слонимский, не узнавал, отговаривался. Но чего я никак не ожидала, это действенно дружеское отношение к нему после ссылки Елены Александровны Янсон-Манизер. Он ей позвонил. «Приходите сейчас же». – «Не могу, я в ситцевых штанах». – «Я за вами пошлю машину». Елена Александровна предложила ему денег. Он отказался, а уехав от нее, нашел у себя в кармане 1000 рублей. И позже несколько раз она снабжала его деньгами, так как он вернулся из ссылки нищим и раздетым.
24 сентября. Как я редко пишу теперь свой дневник. Старость. Не хватает сил на все заботы, на жизненную толчею, «жизни мышью беготню». Как это гениально сказано, и какое гениальное стихотворение.
Он искал смысл в шорохе спящей ночи! Бедный Пушкин.
Бесконечное количество огорчений.
23 апреля. Историю фиговым листом не занавесишь. Жуков. В феврале, 23-го, в день Красной армии о нем ни слова. Это возможно только в рабской стране, в стране с кляпом во рту.
Сталин так раз и навсегда испугал интеллигенцию бесчеловечным террором, что поколение, пережившее этот террор, никогда не распрямит свою спину. До самой смерти.
Будущие поколения, я уверена, будут смелее.
Не побоялись же рабочие Донбасса бастовать три дня в виде протеста против гонения на Жукова.
17 мая. Просыпаясь, я почему-то вспоминаю модную в Париже песенку в <1>906, <190>7 годах, когда я там училась.
Припев был такой:
А начинается так:
Как это все невероятно далеко – за тридевять земель.
И еще: чтобы заучить китайские города, была присказка:
Вся планета вздыбилась за ХХ кровавый век. И наиболее кровавым он был у нас с 1917 по 1953-й; 36 лет кровавого кошмара. Теперь многие говорят: почему Шаляпин не вернулся, ему так хотелось на родину. На родину – да. Но не в кровавый котел. Когда думаешь о том времени, темно в глазах становится.
