23-го заболела Сонечка, сразу же высокая температура, разболелось ухо. Но на Наташу это не произвело ни малейшего впечатления, она торопилась уехать, как будто за ней была погоня. Мы Наташу не видали целые дни, даже в последний день перед отъездом она не посидела с Сонечкой. Примчалась на минуту пообедать. В это время приехала Тамара Александровна Колпакова посмотреть, что со мной делается, ее об этом просила А.П. Выслушав меня, она сказала: «Лежать, я вас в клинику устрою». А у Сони 38,8. На Наташу это не произвело ни малейшего впечатления. Она умчалась вновь и вернулась только затем, чтобы взять чемодан и Петю.
У нее, как она говорила Ольге Андреевне, был в самом разгаре роман с каким-то отставным молодым генералом.
На другой день Анна Петровна прислала мне бидон с горячим куриным бульоном и курицу. Следовательно, я могла лежать еще два дня, не готовя обед.
Наташа уехала, не оставив нам ни одной копейки! А 16-го она получила расчет за месяц и выходные рублей около 900.
Дня через два зашла к нам Аннушка (Соня лежит в моей комнате). Аннушка даже заплакала, так была огорчена нашим горестным положением, и, вытащив из кошелька 100 рублей, сказала сквозь слезы: «Не могу же я знать, что вы тут голодаете».
Отъезд Наташи для меня большое облегчение, хоть бы она никогда не возвращалась. Это вампир, и я только ужасно за Васю беспокоюсь, сумеет ли он отстоять себя. Никита прямо мне сказал, что, если Вася соединится с Наташей, ему будет каюк.
Меня навещают друзья. Только и слышишь: тот умер скоропостижно, у того удар, там аресты, та выбросилась с пятого этажа…
Спрашиваю одну знакомую, почему восстановили смертную казнь[375]. «Как почему? В ознаменование семидесятилетия Иосифа Виссарионовича! Это ответ на “потоки” поздравлений и подарки».
А мы-то ждали амнистии. Дурачки.
6 февраля. Ю.А. приехал из Москвы на несколько дней и был у нас. По его словам, целью приезда были занятия с Рождественским, но из всех разговоров и жалоб на Наташу и ее ссоры с Александром Федоровичем я поняла, что он сбежал и выжидает здесь, пока Наташу не выселят. «Это кошмар! У меня уже сдано и напечатано, понимаешь, напечатано шесть картин оперы, уже разучивают. Мне осталось дописать небольшие куски к двум картинам. А тут Наташа нагрянула без предупреждения! И уже поссорилась с Александром Федоровичем. Крики, это невозможно!» Застал он нас с Сонечкой обеих в постели (у Сони опять болело ухо), нашел, что это тоже «кошмар», принес Соне конфет с полкило, а мне один лимон!
Рассказывал, что либретто совершенно переделано, от либретто Толстого и Щеголева ничего не осталось. Какой Толстой драматург – он ничего в этом не понимал.
«Полина просто модистка, об ее национальности ничего не говорится. И это правильно. Столько было русских женщин-героинь, поехавших за мужьями, нельзя делать француженку героиней оперы!» Спорить я не стала.
Я встала, мы перешли в соседнюю комнату, поговорили о Васиных делах, я просила его поддержать его кандидатуру в Большом театре; он опять обрушился на девочек; я объяснила ему, что, если бы девочки выехали, комнату у нас бы немедленно отобрали, так как мы не лауреаты и имеем право лишь на 9 метров каждый. «И вообще не надо было переезжать с Кировского проспекта». Если бы мы там остались, то все бы погибли в первую же зиму блокады: 5-йэтаж без лифта, без центрального отопления и дымоходов, без воды и фановых труб.
Он очень восхищался пейзажем А.П. Я показала ему ее трогательную записку, присланную мне с 300 рублями: «Посылаю вам немного денег, совсем немножко, и ради Бога не думайте о ваших долгах; это все такие пустяки, лучше об них забыть».
На другое утро я ему позвонила, чтобы сговориться, когда прислать Катю за Васиным письмом и передать ему для Васи образ. Ю.А. опять стал возмущаться: вот – это письмо Остроумовой! Чужие помогают, а свои ничего не делают. Ни Вася, ни Наташа не заботятся. Вася должен куда-нибудь поступить, чтобы иметь постоянный заработок, и т. п. Я не стала намекать ему, что он тоже не совсем чужой, а родной дед, но все-таки съязвила, не могла удержаться, может быть и напрасно. «Конечно, плохо, что Вася не зарабатывает, но вот маленькая историческая справка: в 1923 году тебе было тридцать пять лет и ты почти ничего не зарабатывал. Мы жили на мой заработок и на продажу моей мебели, которую я тогда чуть не всю распродала», – и тотчас же перевела разговор на другую тему, стала расспрашивать о здоровье его сыновей.
Получила за это время два письма от Сони, письмо и открытку от Васи. Большой театр отклонил его эскизы к «Декабристам». Он в полном отчаянии. Наташа ведет себя чудовищно. Какая злая баба.
