В двадцать лет я начал изучать Фрейда, прочел об эдиповом комплексе, и мне стало не по себе. Убить отца и жениться на матери? Я сделал это – символически. С детства я отделялся от него, цепляясь за нее, а когда стал взрослым, стал обращаться с ним как с чужаком, становясь при этом все ближе к ней.
Чтение Фрейда разрушает душу. В разоблачении нет ничего хорошего, еще хуже быть похожим на всех, в том числе на дедушку Зигмунда.
Я заявил основателю психоанализа, что в моем случае одна переменная выпадает: мой отец – не мой отец.
* * *
Поселившись в Париже, я оставил теорию при себе, но мы с отцом выработали кодекс поведения взрослых людей, удачнее прежнего.
От сестер отца я узнал, что он меня боится, догадываясь, что одна неверная фраза может сжечь все мосты между нами. Вообще-то, я неправильно сформулировал: папа не боялся – он опасался потерять меня.
Видя усилия, которые он прилагает, чтобы удержать этого ускользающего, мятежного, странного, обидчивого сына, не вписывающегося в его понимание счастья, я слегка ослабил защиту. Сделал дополнения к теории: мой отец – не мой отец, но я попробую любить этого умного, достойного, честного и уважаемого человека.
* * *
Тысячу раз пережитый вымысел в конце концов обретает плоть реальности.
Чем дольше я убеждал себя, что мама родила меня от другого человека, тем более трогательным казался этот фальшивый отец, выказывавший ко мне интерес, поддержку и восхищение.
* * *
А что знал он?
* * *
Игры генетики…
Четыре или пять раз за все годы, когда коллеги или соседи поздравляли отца за мои школьные, а потом и творческие успехи, он бурчал сквозь зубы:
– О да, игры генетики!
Эта фраза меня поразила. Неужто отец выяснил, что в нашем роду есть серые зоны? Вот ведь ужас…
Однажды вечером – мама стояла рядом – он в ответ на похвалы в мой адрес снова бросил эту туманную фразу:
– О да, игры генетики!
Она запротестовала:
– Прекрати, Поль, ты ведь так не думаешь.
Не сказав ни слова, он вышел из комнаты.
Вывод? Не исключено, что они шумно спорили за закрытой дверью спальни, потому что отец требовал от мамы правду.
* * *
Иногда я пытался вычислить, с кем мама меня сделала…
Экстравагантных гипотез было много, выделялась среди них одна: Бобос.
Достаточно было услышать, каким тоном мама произносит это имя, как блестят у нее глаза, как горят щеки, трепещут веки и дрожат губы, чтобы понять животную силу воздействия Бобоса на мою мать.
Он был актером труппы
Мальчишкой я сидел на полу и смотрел репетиции, возбуждавшие меня гораздо больше дзюдо.
Одно обстоятельство смущало меня. Оно повторялось, я был ему свидетелем до десяти лет: мама всегда открывала бал с Бобосом.
Я не видел зрелища великолепнее танцующей мамы: она тянулась к небу и взлетала, прекрасная до невозможности. В объятиях Бобоса мама сияла, он вел ее, легкий и сильный, внимательный, страстный, преданный, надежный. Другой такой пары не было. Они первыми выходили на сцену и ослепляли публику, вдохновляя других танцоров.
– Какой он был, этот Бобос? – спросил Брюно, услышав эту историю.
– Крупный, широкоплечий, симпатичный. Не красавец, но полный жизни мужчина.
– Похожий на тебя?
Я задвинул теорию в глубины рассудка, потеряв желание обсуждать ее с мамой. Копать дальше я не собирался.
* * *
А между тем я мог запросто прийти к маме и потребовать:
– Расскажи мне о Бобосе. Как его настоящее имя? Почему вы больше не видитесь?
Однако поступить так значило бы перейти грань, отделяющую фантазию от реальности, а на это я решиться не мог. Кроме того, пришлось бы отказаться от одного отца в пользу другого, что мне совсем не улыбалось. Я жаждал анонимности.
Суть дела сводилось к простому и ясному выводу: раз я родился от неизвестного отца, значит принадлежу только ей.
* * *
В шестьдесят восемь лет папа без сознания рухнул на пол в кухне. С ним случился удар.
Много месяцев он провел в реанимации, выжил, но остался парализованным. Кровоизлияние в мозг обездвижило левую половину тела.
Случившееся заставило меня задвинуть подальше теорию о «другом отце». Я ужасно страдал – за него и вместе с ним. Моя любовь была эфемерной, боль обрела плоть.
За восемнадцать лет, когда отец был пленником своей телесной оболочки, мы сблизились. Он не мыслил себе жизни без лыж, спортивной ходьбы и верхолазания, наматывал километры на велосипеде и мили на яхте, уставал до рвоты, чтобы раздвинуть горизонты возможностей, и нашел способ пережить испытание.
