В нем долго жила ребяческая вера в чудо: вот проснусь утром и снова обрету контроль над телом – так же внезапно, как утратил его. Со временем рядом с ребенком поселился мудрец, увлекся чтением и беседами с родными и друзьями. Он проживал наши жизни – мою, Флоранс, внуков – опосредованно. Я стал уделять ему больше времени, чем маме, мы общались по телефону или с глазу на глаз в его комнате. Вели метафизические или теологические дискуссии, говорили о Боге, Иисусе, и всех вещах, в которые он, в отличие от меня, не верил. Я «перековался» после экспедиции в Сахару.
Болезнь исключала стыдливость, и я тысячи раз видел обнаженное тело отца, его сморщенный детородный орган, бледную кожу и вялые мышцы.
Многие папины друзья отца пережили инсульт и через год ушли из жизни, а он, благодаря маме, прожил еще восемнадцать лет. Она сразу отмела идею специализированного медицинского учреждения, решила, что они поселятся в квартире, специально оборудованной для лежачего больного, и жила его жизнью. Мама мобилизовала все силы бывшей спортсменки, сама с утра до вечера переворачивала его, пересаживала с кровати в кресло, потом начала возить в путешествия. Мы вместе побывали в Париже, Лондоне и Риме, они почти каждый месяц проводили неделю у меня в Брюсселе, где я заранее договаривался с медсестрами и кинезитерапевтами, чтобы они обеспечивали отцу необходимый медицинский уход.
В последний приезд я показал им недавно купленный загородный дом, где предстоял грандиозный – лет на пять – ремонт.
– Я устанавливаю лифт, он будет доставлять тебя прямо в твою комнату.
– Надеюсь, что успею попользоваться этим чудом, – ответил растроганный отец.
Он не успел – в чем я, собственно, не сомневался, но все равно не собирался обустраивать дом «без учета» одного из членов семьи.
Болезнь отца приостановила мои изыскания и расспросы. Я не хотел оспаривать его законное отцовство – во всяком случае, пока он жив, – и так умело изображал любовь, что иногда спрашивал себя: «А ты, случаем, не полюбил его по-настоящему?»
* * *
Первые два года из долгого восемнадцатилетнего срока я испытывал к отцу смешанные чувства. По одной-единственной причине – его состояние забирало у мамы все силы, он тянул ее за собой в могилу.
На вопрос: «Как ты себя чувствуешь?» – она неизменно отвечала:
– Я не имею права болеть, так что не порть себе нервы, Эрик, я выдержу.
Мама заботилась об отце, но не о себе, и я так злился, что решился поговорить с ним в открытую, но не успел произнести и нескольких слов.
– Меня это тоже тревожит, Эрик… – Он судорожно вздохнул. – Убеди мать, что она должна время от времени отвозить меня в какое-нибудь медицинское заведение, чтобы отдохнуть, набраться сил у тебя в Бельгии или в круизе. Помоги, меня она не слушается – вообразила, что это будет выглядеть дезертирством.
Отец снова открыл мне душу, и она оказалась куда благородней, чем я мог предположить. Поблагодарив его, я начал обрабатывать маму.
* * *
Отец умирал очень тяжело, и все мы восприняли его уход как избавление. Для него – в первую очередь, для мамы – во вторую.
* * *
Я никогда не был отцом для своей матери, а для отца был. Левосторонний паралич превратил Поля Шмитта в немощное существо, которое требовалось кормить, мыть и перемещать с места на место, чтобы облегчать его существование. Мама никогда не позволяла мне выполнять эти обязанности и ушла из жизни, не одряхлев до сенильности.
* * *
Отец хотел, чтобы его кремировали.
После мессы мама отказалась ехать в крематорий – она ненавидела этот обряд. Я притворялся, что разделяю мамино отвращение, лишь бы избавить ее от чувства вины, и Флоранс благородно взяла все на себя.
Получив урну, я подумал: «Ну вот, гудбай, ДНК, наука не сможет подтвердить, что он был моим отцом. Придется маме однажды взять это на себя…»
Мама возродилась. Набралась сил, вернула прежнюю энергию, оптимизм, свежий цвет лица и… время – для себя и изредка для нас. Никакой печальной вдовы – только цветущая женщина.
Мама и сама удивлялась своей веселости и интересу к жизни: как же так – обожала мужа и посвятила ему жизнь, а теперь… Она выглядела как малышка, застигнутая старшими с банкой варенья и ложкой в руке.
– Я любила твоего отца и исполнила свой долг, а теперь имею право на вторую жизнь, так ведь?
Снова обязанность быть счастливым…
Во второй маминой жизни семья занимала огромное место, и мы вернулись к прежним привычкам: ходили в гости, путешествовали, ездили на фестивали, весело проводили каникулы, валялись на пляже – солнце, тень и так далее… – и читали.
Главным между нами был диалог – живой, забавный, нежный, раскованный обмен репликами, растянувшийся на пятьдесят лет.
Близкие удивлялись, когда находили нас в шесть вечера в гостиной, где мы провели четыре часа, сидя в креслах и рассуждая о жизни.
– Невероятно! Вам двоим всегда есть что сказать друг другу?
Ответом им становился наш дружный смех.
* * *
Прошлым летом я решил, что пресловутая сцена разоблачения –
