Жизнь, только жизнь! Я изобью любого пресыщенного денди, который попробует умалить ее значение. Счастье, что Эмиль Чоран и другие дотошные исследователи подобного рода, лелеющие нарциссические сетования, не почтят своим присутствием Салон, иначе я устроил бы драку, журналистам на радость.
* * *
Коломба родила под гипнозом. Танкред держал ее за руку. Ребенок, доношенный до четырех с половиной месяцев, не выжил. А она?
* * *
Я живу в пандан с квебекской природой, серой и бледной, не осень – скорее бессезонье. До зимы далеко, но повсюду лежат кучи грязного, черного, оплывающего снега. Голые, искривленные деревья-страдальцы с бубонами вместо почек, самим фактом своего существования подтверждают, что жизнь подобна долгой болезни.
Приехав в Квебек, я оказался далеко от всего, что меня сейчас волнует. Несмотря на телефон, из-за разницы во времени я остро чувствую расстояние и свое одиночество.
* * *
Легкие Коломбы отказали.
Машина качает кровь из паховой вены, фильтрует ее, меняет углекислый газ на кислород и возвращает в кровеносную систему.
* * *
Коломба ждет донора или смерти.
Я хорошо знаю эту женщину: даже под наркозом и совсем без сил, она не теряет сознания. И иногда, кажется, даже говорит, улыбается, шутит.
* * *
Извилистые пути приемлемого и неприемлемого…
Еще несколько месяцев назад мы и помыслить не могли, что в ближайшее время Коломбе придется делать пересадку легких.
Сегодня все мы страстно этого желаем и страшимся, что не получится. Древнее суеверие – чтобы спасти жизнь, нужна смерть – снова сбывается.
* * *
Я хочу срочно вернуться домой, но меня останавливают: бессмысленно – в больницу пускают только мать, отца и жениха.
* * *
Утром Ян сообщил, что в больницу Фош везут трансплантат. Коломбу прооперируют в ближайшие часы.
* * *
Я не сплю. Смотрю в потолок. Я жду.
В шести тысячах километров от моего отеля Коломбе пересаживают легкие.
Я падаю на колени и начинаю молиться.
Истово прошу Бога: «Услышь мою молитву!»
Ложусь.
Снова опускаюсь на колени.
Так проходит вся ночь.
* * *
Уже много часов то и дело проверяю телефон. Проклятый аппарат молчит, и я впадаю в тоску и уныние. Думаю, никто не осмеливается сказать мне правду.
Иду к лифту, и тут наконец звонит Ян: операция прошла успешно.
Я едва не теряю сознание от радости и усталости.
* * *
Кажется, Коломба спасена. Я на взводе и должен об этом поговорить. Страх мне удавалось скрыть, с эйфорией получается хуже. Многословно описываю всю одиссею спутникам в самолете. Какая сила заключена в их интересе! Глаза слушателей взбадривают меня, а рассказ помогает привести в порядок раздерганные мысли.
* * *
– Воительница победила.
Я информирую маму, как будто она стоит у меня за спиной.
* * *
Возвращение в Париж.
Коломба лежит на слишком широкой для нее кровати, слабенькая, но живая, ужасно исхудавшая, но веселая, лишившаяся мышечной массы, зато с новыми легкими, она с восторгом демонстрирует нам, как вдыхает и выдыхает, не закашлявшись. Мы делаем то же самое тысячи раз в день, но для нее это ново. Чудо чистого дыхания. Коломба восхищается тем, что мы перестали замечать.
– Вы представляете? – восклицает она. – Мне больше не нужна дыхательная гимнастика! Я выиграла полтора часа в сутки и смогу работать на полную ставку!
Мы улыбаемся, потрясенные до глубины души.
Если бы не ее яростное стремление стать нормальной, мы давно потеряли бы Коломбу.
Именно она исправно выполняет данное маме обещание быть счастливой.
* * *
Воительницы счастья узнают друг друга с первого взгляда.
* * *
Я люблю жизнь, и это чувство усиливается страхом смерти.
* * *
Брюссельский эпизод, ночь, прогулка вдоль газонов, обрамляющих проспект.
– Сколько лет вашей собаке? Я никогда не видела вас врозь.
– Шестнадцать с половиной.
Ее японское величество осыпают комплиментами, но она не снисходит до «этих низших существ». Фуки занята делами империи, и все ее внимание сейчас поглощено одуванчиком, на который пописало животное, которое ей никак не удается опознать.
Поклонники Фукиной красоты уходят, я наклоняюсь к ней и прошу:
– Держись, моя бесценная. Я без тебя пропаду.
Она вздыхает. Наверное, от жалости: «Ну почему ты никак не поймешь, что я вечна?»
* * *
Американские гастроли с «Мсье Ибрагимом». Нью-Йорк, Сан-Франциско, Лос-Анджелес. Каждый вечер я ухожу со сцены, взволнованный приемом, и рефлекторно хочу позвать маму, потом бросаю телефон в чемодан.
Сижу в гримерке и долго лью слезы. Я все тот же мальчуган, который больше всего на свете желал поразить свою мать.
В душе смешиваются боль и радость. Боль – из-за маминого отсутствия, радость – потому, что она меня «сделала» – во всех смыслах этого слова. Мама присутствует не только в форме своего отсутствия, но и во мне, через меня.
Она жила для меня. Я – для нее.
У меня нет права на печаль и стенания.
В моем плаче больше радости, чем грусти.
* * *
Возвращение в деревню, к простой жизни – или к жизни в простоте.
Полоска солнечного света пересекает гостиную, в воздухе танцуют, кружатся пылинки, отвлекая меня от тяжелых мыслей.
* * *
