Я люблю театральные гастроли. Каждый момент сталкивает нас с неизведанным. Преодолеть сотни километров, попасть в незнакомый город и начать сразу искать театр, как усталый путешественник ищет колодец, чтобы напиться свежей воды. Поздороваться с рабочими сцены и администраторами, чувствуя себя еще большим кочевником, чем обычно. Получить гримерку, подняться на сцену, не похожую ни на ту, что освоил накануне, ни на ту, которую будешь топтать завтра. Медленно пройтись по подмосткам, найти собственные точки силы, попробовать голос, приручить акустику, почувствовать на коже свет софитов и прожекторов.
Я люблю театры. Все театры – дрянные, крошечные, пышные, огромные, уютные, барочные, строгие, кокетливые, пыльные, перестроенные, поставленные на реставрацию и даже никчемные.
Их география – и внутренняя, и внешняя – менялась на протяжении веков.
Театр прошлого стоит в центре города как жемчужина, как уникальное достояние между процветающими лавками, он – часть городской роскоши и деловой активности, сосед баров, ресторанов, светоч ночной жизни. Современные театры часто оказываются за кольцевой дорогой, в окружении парковок.
В театре прошлого зал роскошен, а кулисы убоги. Зал должен очаровывать зрителей.
Кто бы поверил, наслаждаясь богатой позолотой, росписью потолков и лепниной, неистовым хрусталем люстры, штукатуркой под мрамор, скульптурами, что за волшебной сценой находятся темные вонючие комнатушки с продавленными полами и грязными стенами? Актеры, великолепные пролетарии искусства, рудокопы мечты, долго сидят в этих норах, прежде чем выйти к публике. Аскезу они познают прежде, чем апофеоз.
В современных театрах залы чаще всего никакие – нейтральные, малопривлекательные, темные, функционально минималистские, а вот за кулисами царит воистину фараонов размах: роскошные гримерки – светлые, яркие, скорее квартиры или лофты со стульями, креслами, банкетками, кроватями, туалетными комнатами и душем. Артисты очень быстро обуржуазились – перестали быть париями, стали хорошо зарабатывать.
Есть ли у меня предпочтения? Я остаюсь всеядным любовником всех театров, но на сцену мне по-прежнему приятнее выходить из гримерки, больше похожей на старый гардероб. Я пьянею, рассказывая историю, и чувствую счастье, обменивая уродство на красоту, скудность – на роскошь, сумрак – на радугу. Нет трамплина лучше пыльного темного закулисья, чтобы нырнуть из реальности в сон, в мечту.
Гастроли с «Мсье Ибрагимом» не дают мне хандрить. Я каждое утро знаю, зачем встаю: вечером у меня представление.
* * *
Первое за пятьдесят восемь лет Рождество без мамы.
Моя сестра, Ален, Стефан, Тибо приехали в наш загородный дом, чтобы провести праздничные дни вместе, поддержать друг друга.
Елка украшена, подарки завернуты, гирлянды висят во дворе и в комнатах, но я смотрю на декор из-за кулис и вижу, что он лишен магии: ель агонизирует, позолота шаров сусальна, лампочки только и делают, что жрут электричество. Плюс ко всему мы с Флоранс никак не настроимся на представление. Текст произносим как жалкие лицедеи, действие то и дело тормозит.
Я обожаю смотреть на лицо сестры, потому что чувствую не только братскую нежность, но и потрясение: она очень похожа на нашу мать.
* * *
Продажа квартиры, оценка имущества и дела с завещанием улажены.
Мы с сестрой наследуем деньги. Я шалею, узнав, о какой сумме идет речь. Во всем этом есть привкус абсурда и незавершенности.
– Сможешь сделать себе оригинальный подарок! – говорит Ян. – Нечто такое, что будет иметь смысл только для тебя.
Единственный подарок, о котором я думаю в Рождество, мне ни за что не получить. Мертвую ни за какие деньги не вернешь в мир живых.
* * *
Праздничные дни сменяются январским одиночеством.
Требуется весна, а я увяз в зиме.
* * *
Я больше не вижу снов.
Или не помню их.
* * *
– А как же твой долг быть счастливым, Эрик? Ну же, вспомни о самодисциплине!
* * *
«Дождитесь, когда вернется моя радость».
Так я назвал бы книгу о трауре, если бы взялся ее писать.
* * *
Я заканчиваю «Мадам Пылинску», повесть о приобщении к музыке, которое стало приобщением к жизни.
Забавно, что положительные силы питают мои книги, а не меня самого. Я сочиняю веселую сказку, в которой есть и тени, но свет побеждает, а моя повседневность остается мутной, лишенной жизненной силы.
Я потерял доступ к лучшему в себе, теперь оно доступно лишь моим читателям.
* * *
Ее величество Фуки вылизывается с религиозным усердием. Нога задрана вверх, язык приводит в порядок шерсть – она готовит торжественный выход на верхнюю ступеньку лестницы: ранг императрицы обязывает к совершенству и сенсационной сногсшибательности.
Моя псина стареет. Туалет теперь занимает больше времени, чем прежде…
Иногда я замечаю, как вздрагивают собачьи веки, это должно означать: «Ужасно, что я так высоко задрала планку!»
* * *
– Ты станешь дедом.
Я решаю, что ослышался, замираю с разинутым ртом и почти не дышу. Дурак дураком.
– Ты станешь дедом.
