Едва успев покинуть операционный стол, я два дня записываю на камеру «мастер-класс», посвященный писательству. Лекции организовала команда элегантных бодрых женщин. Мне понравился их напор.
Говорить о моей страсти со страстью перед страстными дамами – верх блаженства.
А вдруг я излечусь? Я не о ноге – об апатии…
* * *
Коломба не набирает вес, несмотря на беременность. Дело не только в тошноте, но и в несварении, а ребенок в утробе усугубляет трудности с дыханием.
– Все хорошо, – уверяет она. – Я только что из больницы. Малыш в полном порядке. Нужно держаться.
Коломба не теряет присутствия духа, отделив ребенка от себя. У ее беременности два лица – мученическое и умиротворенное. Как самая настоящая мать, она уже заботится о младенце и готова страдать ради него!
* * *
Когда рождается ребенок, в мир приходит и мать.
Каждые роды – парное выступление.
* * *
Безумная затея – фестиваль книги в Ницце предлагает мне выступить на открытии и представить «Мадам Пылинску и тайну Шопена», сценическую версию для артиста и пианиста. Я, естественно, артист, Николя Стави – пианист.
Брюно беспокоится:
– Тебе хватит времени? Придется переработать текст, выучить его, выбрать музыкальные пьесы, порепетировать с режиссером. И все это плюс к заграничным поездкам с презентациями книг и с гастролями с «Мсье Ибрагимом».
– Нет, времени не хватит, потому я и берусь.
* * *
Иногда я убеждаю себя, что управляю временем, а не проживаю его. Иллюзию рождает мой волюнтаризм.
Время проходит, говорят фаталисты. Не мимо меня. Во всяком случае, я этого не замечаю. Не вопреки мне, если я могу его заполнить.
– Ты перегружаешь лодку, – ворчит Брюно.
– Согласен, но я едва ее не упустил.
Он улыбается – чувствует, что мне немного лучше.
* * *
Я учу текст, переиначиваю его и постепенно воспаряю духом.
* * *
Коломба проводит неделю за городом. Нам поручена великая миссия – кормить ее любимыми блюдами. Задача безотлагательная: с начала беременности она потеряла пять кило.
Все с энтузиазмом берутся за дело, но мы настроены пессимистично. Танкред решил раньше вернуться из Лос-Анджелеса. Желудок Коломбы не удерживает никакую пищу, а дышит она так плохо, что почти не двигается.
Сегодня, во второй половине дня, она шептала ребенку, похлопывая себя по животу:
– Зато ты сможешь хвастаться, как сильно тебя хотели!
* * *
Сегодня, как и каждый день, умирает мать, и на земле становится чуть меньше любви.
Сегодня, как и каждый день, рождается ребенок, и на земле становится намного больше любви.
* * *
Ее меховое величество Фуки спит по двадцать часов в сутки. Дело в возрасте – японской императрице пошел семнадцатый год, по человеческим меркам ей за сто лет.
Впрочем, когда она появляется среди нас, все смотрят только на нее.
Каждый раз, когда Дафна и Люлю радостно взвизгивают, приветствуя мать, она удостаивает их незаметным касанием носом: «Знаю-знаю, вы счастливы, это нормально…»
* * *
После твоего ухода я шептал по утрам: «Еще один день, которого ты не увидишь».
Второй… Третий…
Мы приближаемся к мрачной годовщине. Я больше не считаю дни.
* * *
Ночью машина увезла Коломбу и Танкреда в Париж. Она совсем не может дышать, и ее придется положить в клинику.
* * *
Мы сутки напролет терзаемся неизвестностью в ожидании новостей от Коломбы, а получив их, впадаем в отчаяние. Ее легкие не работают, пища не задерживается в организме, она еще больше похудела. Выхода нет – Коломбу переводят в реанимацию.
Брюно сначала борется, надеясь выстоять, но в конце концов ломается, терзаемый страхом за Коломбу. Он не может справиться с несколькими драмами сразу, все время что-то бормочет как одержимый, никого не слушает, живет в ощущении грядущей катастрофы.
В довершение всех бед я скоро улетаю в Канаду, потому что три года назад согласился председательствовать на Книжном салоне в Квебеке.
Что делать?
«Всегда выбирай жизнь», – говорила мама.
* * *
Я собираю чемоданы. Наблюдаю за Фуки. Она стремительно дряхлеет. Моя бесценная собака, вскакивавшая с постели свежей, нарядной, с гладкой шерстью, теперь не просыпается сама – ее требуется встряхнуть, – а форму набирает только к середине дня.
Я опускаюсь на колени, ласкаю Фуки, шепчу ей на ухо:
– Держись, милая! Только не умирай! Я этого не вынесу.
Она серьезно смотрит на меня глазами цвета красного янтаря.
* * *
Коломбу занесли в национальный реестр на срочную пересадку легких. Врачи считают, что это единственный способ спасти ей жизнь.
Но вот беда: чтобы оперировать – если появится донор, – придется прервать беременность.
Коломба поняла и уже две недели оплакивает свое дитя.
* * *
Человек меньше думает о смерти, когда сражается за жизнь.
В этот момент я не множу философские размышления о краткости бытия, невыносимости человеческого существования и абсурдности судьбы. Я больше не вопрошаю жизнь. Я ее жажду. Для Коломбы.
