На пороге они на минуту остановились, вглядываясь в темноту, потом вышли.
— Не то что я боюсь, — объяснил Видаль, — но неприятно, когда на тебя нападут врасплох.
— Еще хуже — ждать нападения. Кроме того, я не хочу предоставлять этим кретинам инициативу в вопросе моей смерти. Признаюсь, что смерть от болезни меня тоже мало прельщает. Пустить себе пулю в лоб или выброситься из окна — пренеприятная, должно быть, штука. Или, к примеру, уснешь с таблетками и вдруг захочешь проснуться — что на это скажешь?
— Не продолжай, не то еще выберешь кретинов — правда, эти двое мне сказали, что нас не зачислили в старики.
— Значит, не такие уж они кретины. Они поняли, что никакой старик не считает себя стариком. И ты им поверил? Они хотят внушить нам доверие, чтобы, мы им не доставили хлопот.
— Как по-твоему, я поступлю очень плохо, если рискну?
— Ты это о чем? — спросил Аревало.
— Деревья в темноте так заметны. Уж наверно, у меня будет жалкий вид, если сейчас на меня нападут.
Видаль помочился у дерева. Аревало, последовав его примеру, заметил:
— Это от холода. Холод и годы. Одно из самых частых занятий в нашей жизни.
Дальше пошли в более бодром настроении.
— Один из парней мне объяснял… — начал Видаль.
— Прыщеватый?
— Нет, тот, что пониже, с лицом как у окуня.
— Ну, это все равно.
— …объяснял мне, что в основе этой войны со свиньями лежат разумные причины.
— И ты ему поверил? — спросил Аревало. — По разумным причинам не убивают людей.
— Они говорили о росте населения и о том, что количество никчемных стариков все увеличивается.
— Люди убивают от глупости или от страха.
— И все же проблема никчемных стариков не фантазия. Вспомни мать Антонии, женщину, которую прозвали Солдафоном.
Аревало, не слушая его, твердил свое:
— В этой войне мальчишки убивают из ненависти к старикам, какими они сами станут. Ненависть от страха…
Холод заставил их ускорить шаг. Чтобы не проходить возле костров, они — будто в молчаливом сговоре — сделали крюк в несколько сот метров и подошли к участку, где фонари не были разбиты.
— При свете, — заявил Видаль, — эта война со свиньями кажется немыслимой.
Они подошли к дому Джими.
— Здесь все спят, — сказал Аревало.
Напрасно искали они в окнах хоть одну светящуюся щель.
— Позвоним? — спросил Видаль.
— Позвоним, — ответил Аревало.
Видаль нажал на кнопку звонка. Где-то в глубине темного дома послышался звон колокольчика. Они подождали. Через несколько секунд Видаль спросил:
— Что будем делать?
— Звони еще раз.
Видаль опять нажал на кнопку, и опять они услышали дребезжащий звук колокольчика.
— А что, если Данте прав и он попросту спит? — спросил Видаль.
— Дурацкое положение. Получается, мы с тобой два паникера.
— Ну ясно, если с ним что-то случилось…
— Ничего с ним не случилось. Он спит. Старый лис.
— Ты так думаешь?
— Да. Уйдем, чтобы не выглядеть паникерами.
Вдалеке горел костер. Видалю вспомнилась картина, которую он видел в детстве, — Орфей или какой-то дьявол, объятый адским пламенем, играет на скрипке.
— Какая глупость, — сказал он.
— Что?
— Ничего. Костры. Все.
Возвратясь в дом Нестора, они заметили, что у друзей озабоченный вид.
— Здесь что-то случилось, — шепнул Аревало.
— Вот этот появился, — объяснил Видаль, указывая на племянника Больоло.
«Всякий новоприбывший, — подумал он, — обновляет печаль. Я проверил. Те, кто уже собрались на бдение, подчинились ходу вещей: жизнь продолжается, ничего другого не остается, как чем-то отвлечься; однако новоприбывшие опять привлекают внимание к покойнику». И как бы сквозь сон услышал слова Данте:
— Говорят, что Джими схватили.
— Кто говорит? — спросил Аревало.
— Такой слух, — подтвердил племянник Больоло, — идет в молодежных кружках.
Рей издал что-то вроде глухого рычанья, заметно побагровел, запыхтел. «В гневе он, наверно, превращается в зверя, в настоящего свирепого быка», — подумал Видаль и сразу же горько пожалел, что он и Аревало проявили такую нерешительность. Они не должны были возвращаться, не выяснив, дома ли Джими.
— Мы были недостаточно настойчивы, че. Всего лишь два раза позвонили.
— А если бы и проявили настойчивость, — рассудил Данте, — и выяснили, что Джими нет дома, тоже не много бы успели: только переполошили бы женщин.
— Уж взялись, надо было довести до конца, — возразил Видаль.
— Бедняга сказал, что идет позвать тебя, — объяснил Рей. — Вышел вот в эту дверь. Больше мы его не видели.
Видаль отвел племянника Больоло на другой конец столовой и сказал ему твердо:
— Говорю с вами конфиденциально. Если правда, что Джими схватили, постарайтесь встретиться с похитителями и, пожалуйста, скажите, чтобы они его отпустили. Если будут возражать, скажите, чтобы поговорили со мной.
— Но подумайте, как я могу с ними связываться? — спросил племянник жалобным тоном.
«Неужели я поддался импульсивному порыву? — подумал Видаль. — Но я должен был что-то сделать для Джими. Я тогда стоял как дурак и смотрел в это дурацкое окно и подверг его опасности. А теперь вышел показать свою храбрость, а его похитили».
Он вернулся к друзьям. Рей, величественный в своем гневе, что-то проворчал о сыне Нестора и о племяннике Больоло.
