— Она воспитывалась в монастыре, так откуда ей знать светскую жизнь, — объяснил ее Вебер, когда она уже вышла.
— По-разному бывает в монастырях, — осторожно заметил я.
Настоятель поднял руку.
— Думаешь, я слепой и глухой? Что я не слышу и не знаю, как некоторые монастыри превратили в бордели, где охочие молодые монахини за щедрую плату ублажают местную знать? — буркнул он. — Думаешь, я не знаю, что бывают настоятельницы, которые наживают состояние на разврате, а в их монастырях творятся непрекращающиеся оргии и гулянки?
— Мы оба знаем, что так бывает, — ответил я. — Но, как я понимаю, прежде чем отправить девушку, ты проверил, куда она попадает?
Он рассмеялся и поднял руку.
— О мой дорогой, никто не следит усерднее за своей подопечной, чем заботливый отец, а я считаю себя почти отцом этого осиротевшего дитя!
— Эта куколка давно уже превратилась в прекрасную бабочку, — констатировал я. — Так что будь осторожен, Густав, чтобы какой-нибудь злой, чужой человек не похитил ее и не приколол в своей коллекции.
Он вздохнул и взглянул, полны ли у нас кружки, убедился, что нет, и снова нам подлил.
— Что поделать, — грустно сказал он. — Дети всегда уплывают, как корабли из родного порта. Единственное, что мы можем сделать, — это так их снарядить, чтобы они уже без нашей опеки смогли защититься от штормов и пиратов. Ну и мы должны доверять их инстинкту и разуму…
Я поднял сосуд.
— Выпьем за это, Густав, — сказал я. — Пусть твоей Кинге сопутствует удача, и пусть она никогда не забудет, что именно тебе обязана счастливой судьбой.
Он широко улыбнулся и даже утер глаза рукавом, так тронули его мои слова. Действительно, в этом я был уверен, он заботился о девушке, но, несомненно, и изрядное количество выпитого сделало его сердце несколько более чувствительным, чем обычно.
Так или иначе, надо признать, я приятно провел время с настоятелем Густавом Вебером, а также убедился, что обвинения против аптекаря были высосаны из пальца. И к счастью, впрочем, потому что если бы они были правдивы, то, во-первых, мне пришлось бы заняться делом об отравлении, а у меня на это совсем не было желания. Во-вторых, говоря откровенно, я вполне полюбил Баума, и мне было бы просто по-человечески жаль, что я должен его погубить. А также я бы почувствовал себя разочарованным тем, что неверно оценил этого человека и не сразу разглядел в нем пылающее зло. Конечно, я бы ни на мгновение не усомнился, отправить ли его на костер или в котел с кипящим маслом (как обычно наказывали отравителей в нашей благословенной Империи), тем не менее, я был искренне рад, что мне не придется этого делать.
Последующие дни не принесли ничего нового. Обычно меня мучила утренняя жажда, вызванная, скорее всего, непрекращающейся жарой. А в такой зной и духоту, как июльский катаклизм солнечного пекла в Вейльбурге, трудно было найти себе подходящее место. Конечно, можно было бы запереться в подвале, но сколько человек выдержит взаперти, особенно когда обязанности не оставляют времени на праздность? Местом, где можно найти убежище от жары, были также церкви, но, к несчастью, все они в последние дни пользовались популярностью, которая мне не особенно нравилась. А именно, они привлекали огромное количество людей, больных кашлюхой. И именно эти кашляющие, чихающие и плюющиеся облюбовали храмы и в них просиживали, поочередно кашляя, чихая и плюя, и одновременно обсуждая с подобными себе то, как это кашлянье, чиханье и плевание утомительно и как бы им хотелось от него избавиться. Более того, на каждого, кто не кашлял, не чихал и не плевался, они смотрели с завистью и подозрением. В свою очередь, те, кто был совершенно здоров, собирались в своем углу, и было видно, что у них руки чешутся, чтобы вбить больным обратно в горло их кашлянье, чиханье и плевание. Рано или поздно, по моему мнению, было ясно, что из этого выйдет какая-нибудь ссора, какой-нибудь бунт, который закончится не только несколькими синяками или несколькими разбитыми головами, но и пролитой кровью. Ибо в наше время даже храмы, казалось, не обеспечивали должной защиты, и было видно с первого взгляда, что человеческая злоба не будет считаться ни с какими святынями…
Что ж, пока я лежал на кровати с закрытым окном, захлопнутыми ставнями и задернутыми шторами, потому что, пожалуй, это было лучше, чем впускать в комнату жар, пыхающий со двора.
— Магистр Маддердин, к вам пришли! — услышал я, как Хельция кричит снизу.
Наша хозяйка, старушка, казалось, была сгорблена от возраста и иссушена, словно скрюченное и наполовину увядшее дерево, но на самом деле у нее была сила капрала, обучающего новобранцев, и голос столь же зычный и пронзительный.
Я слез с кровати, открыл дверь и прошел несколько шагов к верху лестницы.
— Какие-то? Какие именно? — крикнул я.
— А почем я знаю, какие? — с обидой откликнулась она. — Говорят, доктора. Спускайтесь, а то я не буду глотку драть.
