Среди римского духовенства, многочисленного, словно личинки, кишащие на падали, царили нравы, которые можно сравнить лишь с античной Грецией, где зрелые, богатые и влиятельные мужи брали на воспитание юношей, только вступавших в мужской возраст, и готовили их как к военному искусству, так и к гражданской жизни, а заодно делали своими любовниками. С той лишь разницей, что в Ватикане ограничивались третьим аспектом, хотя, конечно, подставление зада старым, влиятельным иерархам невероятно ускоряло церковную или придворную карьеру молодого человека. Не раз и не два рассказывали также, что даже во время официальных церковных торжеств эти фавориты епископов или кардиналов могли не только публично обругать друг друга, но и подраться, и даже поубивать. Так что слава Богу, что мы жили в спокойном и благородном Вейльбурге, свободном от подобных скандалов, а не в ватиканском, папском котле, который каждому доброму христианину напоминал гнилую падаль, смешанную с испражнениями.
Я знал нескольких порядочных священников и монахов, но ни одного приличного епископа или кардинала. Как правило, то были канальи хитрые, алчные и похотливые, наделённые бесчисленными пороками и приверженные бесчисленным извращениям или слабостям. Наблюдая за Ватиканом и его слугами, можно было прийти к выводу, что чем большим негодяем кто-либо является, чем более он лишён моральных принципов и угрызений совести, тем легче ему сделать карьеру в церковной иерархии. Я искренне надеялся, что ещё придёт время, когда Святой Официум раз и навсегда наведёт порядок с этой ватиканской сволочью, и мы донесём священный огонь истинной веры повсюду: от епископских дворцов до двора самого папы. Пока же дела обстояли так, как обстояли, то есть нехорошо. Особенно здесь и сейчас, в этом несчастном запертом городе, где на страже безопасности и святой веры стоял лишь ваш покорный и смиренный слуга да двое его товарищей. Впрочем, Вейльбург мог благодарить Бога, что именно я, а не кто-либо другой, принял на себя бремя лидерства, ибо и Людвиг, и Генрих были ребятами праведными, искренними и добрыми, однако я был убеждён, что сложность дела, с которым нам пришлось столкнуться, превзошла бы не только их способности, но и силу характера. Конечно, они были умелыми исполнителями приказов, однако им нужен был над собой решительный командир. Командир, который снимет с них не только необходимость составлять планы и отдавать приказы, но прежде всего — груз ответственности, которую приходится нести за принятые решения. Я, по воле Бога Всемогущего, это сокрушительное бремя решил понести, и хотя мог быть вовсе не в восторге от такого поворота событий, свой долг я намеревался исполнять так хорошо, как только умел.
Следующие дни проходили в зное и духоте, что окутали город, и в нараставшем гневе его жителей. Гневе, который пока ещё не был направлен на кого-то конкретно, но день ото дня набирал силу. Пока что он производил впечатление лишь клокочущего болота, однако я опасался, что под коркой из грязи, ряски и листьев на самом деле скрывается гейзер, что хлынет кипящей лавой, затопив и спалив всех.
Всё больше людей умирало от кашлюхи, и уходили они как быстро и внезапно, так и после продолжительной и изнурительной болезни. Разумеется, некоторые горожане, то ли чтобы показать собственную храбрость, то ли по своей необузданной глупости, полностью пренебрегали опасностью. Один бюргер, человек довольно значительного состояния и происхождения, говорил мне как-то:
— А я вам скажу, мастер Маддердин, что этот кашель вовсе не так страшен. Я бы даже сказал, что это болезнь лёгкая и приятная, так, горло прочистить. — Он для пробы несколько раз громко кашлянул.
— А трупы на улицах? — спросил я.
Он пренебрежительно фыркнул и пожал плечами.
— Если бы в любой другой день, независимо от этой выдуманной эпидемии, столь же выдуманной кашлюхи, так вот, если бы в любой другой день, годом или двумя ранее, вы однажды утром вытащили все трупы на улицы нашего города, то люди тоже бы ужаснулись и начали бы рассказывать небылицы. Но поскольку до сих пор покойников держали в домах, то никто и не видел, сколько жителей каждый день, каждую неделю умирает в Вейльбурге.
— Заглянув в приходские книги записей о смерти, это, вероятно, было бы легко проверить, — промолвил я.
Он пренебрежительно махнул рукой.
— Я, мастер, верю в то, во что верю, а не в то, что намалевали люди, которым я ни на грош не доверяю. Кроме того, вы сами знаете силу слухов, знаете, каковы людские языки, знаете, что они болтают, лишь бы болтать… Вот, скажу вам кое-что. — Он щёлкнул пальцами. — Хотя бы вчера рассказывали, что умер наш товарищ по цеху, а тут, поглядите-ка, он сам входит в трактир, живой и здоровый, и даже не знающий, что в глазах людей он уже мертвец. И что оказалось? — Он посмотрел на меня.
— Надеюсь, вы мне сейчас поведаете.
— Оказалось, что умер вовсе не он, а его брат и жена этого брата! — воскликнул он с триумфом.
— Тем не менее кто-то всё-таки умер, — заметил я.
Он замахал рукой.
