— Неважно! — вскричал он. — Важно, что эти истории об ужасах болезни основаны на преувеличении или обыкновенной лжи. Уверяю вас, через год все будут от души смеяться над тем, как могли принять подобные сказки за правду.
Я кивнул.
— Я знаю женщину, которая в этом месяце потеряла мужа, отца и ребёнка, — произнёс я. — Я тоже уверен, что через год она будет от души над этим смеяться.
Он недовольно фыркнул.
— А я знаю мужчину, который в прошлом году потерял в пожаре жену, тестя с тёщей, ну, это, может, ещё и не такая большая трагедия, — добавил он с улыбкой, но тут же посерьёзнел. — И двоих маленьких детей. И что это доказывает? Ровным счётом ничего! А скорее то, что разные несчастья случаются с разными людьми, а смерть — это часть жизни. — Он взглянул на меня. — Чему ведь и учит неустанно наша святая, единственная и истинная Церковь, не так ли? — спросил он на сей раз с величайшим почтением в голосе.
Так что видите, дорогие мои, некоторых людей не переубедить, и хоть подсовывай им под самый нос трупы с выкаченными от кашля глазами и с алыми от выплюнутой крови устами, они всё равно скажут, что никакой кашлюхи нет, не было и не будет, а всё это — заговор и выдумка сил могущественных и зловещих, которые только и замышляют, как бы унизить почтенных жителей Вейльбурга. К тому же, надо признать, заговор действительно существовал. Ведь князь-епископ и архидиакон и вправду плели интриги против города, но кашлюху они не выдумали, а лишь решили хитро использовать её в своих целях.
Впрочем, среди наших горожан встречались и такие, которые эпидемию, правда, замечали и признавали, но, как люди бывалые, что хлеб ели из не одной печи, знали, что когда-то и где-то бывало и хуже. Вот, один нищий, старец, весьма в своём ремесле уважаемый, так мне однажды рассказывал:
— Мастер дражайший, да какая же это нынче эпидемия? — Он сухо рассмеялся, а потом закашлялся и отхаркнулся в угол. Отряхнулся. — Какая же это эпидемия? — повторил он презрительно. — В первый год правления императора Густава — вот это была эпидемия. Вы не помните, потому что слишком молоды, но людишки тогда дохли, как улитки на солнце. Всего-то два дня проходило от начала первых судорог до того мига, когда сгоравший в лихорадке человек испускал дух и его труп бросали на телегу.
— Я и вправду слишком молод, — пробормотал я, ибо император Густав умер ещё до моего рождения.
— А оспа, что как раз тогда разразилась, в то самое время, когда была великая война с поляками? — продолжал старик. — Не помните, как говорили, что это польские ведьмы наслали заразу на Империю?
Я пожал плечами. О самой войне я, конечно, слышал, хоть она и вспыхнула и длилась, когда я был ещё ребёнком. О деле с ведьмами мне, разумеется, тоже рассказывали. Вот только с примечанием, что подобные россказни служили солдатам и народу объяснением, почему имперские войска получают такую трёпку на всех фронтах. Поляки, какими были, такими и были, но колдуний, демонов и еретиков они не жаловали примерно в той же степени, что и мы. Разница была лишь в том, что они не признавали власти папы (что, впрочем, многие из нас считали идеей не самой глупой) и отрицали юрисдикцию Святого Официума (о чём мы искренне сокрушались).
— А красную горячку помните? — снова спросил старик. — Мало того что люди умирали, так они перед этим ещё и кровью так сильно срали, что кишки через задницу вылезали. Так что я, скажу вам честно, мастер, уж лучше предпочту этот наш безобидный кашель.
Эпидемия болезни, прозванной в народе «потрошительницей» (потому что она буквально вырывала из человека внутренности) или, как напомнил мой собеседник, красной горячкой, случилась в те времена, когда я учился в Кобленце. Что-то я не припоминал, чтобы ею заболел кто-то из моих товарищей или учителей. Но старик был прав: хворь была исключительно мерзкой и исключительно мучила свои жертвы, прежде чем их убить. А даже если кто-то и выживал, то часто был так изнурён и измотан, что потом легко умирал даже от какой-нибудь пустяковой простуды.
— Рад, что вы не теряете бодрости духа, — похвалил я его. — Этого нам и нужно в эти лихие времена: оптимистического взгляда.
Не знаю, понял ли он меня, ибо в слове «оптимистического» было целых семь слогов и в нищенских переулках его вряд ли часто употребляли, но по тону голоса он понял, что я им доволен, и тут же протянул руку, растопырив когтистые, чёрные от въевшейся грязи пальцы.
— Помогите, мастер, старому солдату, что храбро служил Христу и императору, — произнёс он на сей раз с умильной экзальтацией.
— И где ж ты воевал, а? — буркнул я, но бросил ему в ладонь грош.
— Да воздаст вам Господь, да воздаст вам Господь. — Быстрым, ловким жестом он спрятал монету в лохмотья. — А раз уж спрашиваете, где воевал, то скажу вам, что даже под Шенгеном сражался!
— Это ты под Шенгеном сражался за императора и веру? — усмехнулся я. — Что-то ты больше на бунтовщика похож, чем на солдата.
