И что мне на это ответить? Что у него невроз навязчивости? Что на работе надо думать о работе, а не про всякую ерунду?
Немного подумав, отправляю Лаптеву смущенный смайлик. В конце концов, мне неловко от того, что в ближайшее время я не могу вернуть ему сережки.
Он почти сразу пишет снова:
Меня прямо передергивает от его предложения. Похоже, Андрей совершенно уверен, что я его простила. Но это не так. Наоборот, вчера я поняла, что совсем не хочу с ним мириться, что он однозначно не мой человек.
Он что, теперь не отстанет? Я сминаю раскраску и отшвыриваю в сторону. Меня прямо распирает от неприязни. Елки зеленые! Я больше не хочу встречаться с Андреем. Никогда. В принципе, у меня и раньше к нему никаких сильных чувств не было, а теперь внутри лишь раздражение. Вот только как мне сказать ему, что между нами всё кончено, и не получить в ответ вполне законное требование вернуть сережки?
Немного помявшись, я наставляю печальных эмодзи и пишу:
«
Мне кажется, что, если тянуть время, рано или поздно Лаптев отвлечется на какую-нибудь новую девушку и выкинет меня из головы вместе с последним презентом.
Я успеваю только убрать карандаши в коробку, как Андрей присылает очередное сообщение:
Вот ведь прицепился! И всё из-за мерзкого Иваныча. Если б не он, я бы с удовольствием швырнула коробочку с серьгами Лаптеву в лицо, а теперь приходится расшаркиваться. Я кое-как превозмогаю отвращение и старательно вру:
Он сопровождает свое сообщение пошлой картинкой из Интернета. Из моей груди вырывается злобный стон: и я еще собиралась за него замуж? У меня точно было временное помутнение рассудка.
Я набираю полную грудь воздуха и тороплюсь поставить точку в нашей переписке:
После этого я сразу выключаю телефон и гляжу на часы. А что? Может, и правда поехать на работу прямо сейчас? Поброжу немного по дому культуры, настроюсь на позитив. А то ведь Лаптеву хватит ума притащиться ко мне домой.
К тому времени, как я добираюсь до дома культуры, у меня вновь разыгрывается аппетит. К тому же в холле так волнительно пахнет беляшами, что мой живот немедленно заводит песню раненого кита. Я сдаю пуховик в гардероб и скрываюсь от снующего повсюду народа за елкой, та (вот жалость!) уже не пахнет, зато красиво переливается в свете ламп. Вывернув карманы и сумку, я кое-как наскребаю на пирожок.
– Что? Опять шары тырим? – раздается сзади зычный глас Ольги Викторовны. – Эх, какие же вы люди – свиньи! Для вас праздник делаешь, стараешься, а вам только бы шевельнуть чего-нибудь.
Я краснею и оборачиваюсь.
– Ой, Пирожкова, это ты? – Начальница чуть смущается, но, впрочем, быстро берет себя в руки и дружески хлопает меня по плечу. – И чего ты тут заныкалась?
– Да вот, любуюсь. – Я быстро убираю деньги в карман и натягиваю на лицо жизнерадостную улыбку. – Впитываю дух Нового года.
– А-а, ну да, ну да… – Она слегка морщит лоб, а потом вдруг спохватывается: – Слушай, я ж тебе шмоток принесла полную сумку. Пойдем!
Я пытаюсь сопротивляться, но она сгребает меня в охапку и тащит в свой кабинет. Там, кстати, довольно уютно: у окна – стол из некрашеного дерева, вдоль одной из стен – светлые шкафы с разноцветными папками, вдоль другой – бирюзовый диван. Ольга Викторовна вываливает на него разноцветные одежки из огромного ашановского пакета и буквально лучится предвкушением:
– Давай. Примеряй.
– Что? Прямо сейчас? – Я с тревогой смотрю на короткую прозрачную шторку, занавешивающую окно. За ним постоянно кто-то мелькает, ведь кабинет начальницы на первом этаже.
