Она лежит лицом вверх. Сажусь на корточки, чтобы подобрать ее. Негнущимися пальцами шарю по грязному асфальту. Руки трясутся; роняю ее два раза. Ты внимательно наблюдаешь за моими манипуляциями. Есть: наконец-то она не на виду. Ты уходишь, удовлетворенно улыбаясь.
Какие только ужасы я не воображала, пытаясь представить, что ты делал со мной в ту ночь! Но такое… такое мне не снилось даже в самом страшном сне.
Я запихиваю ее в сумку, но изображение продолжает стоять у меня перед глазами – огромное, словно спроецированное на большой экран. Я лежу на спине в собственной постели. Глаза закрыты, тело вытянуто в струнку. На мне лиловые трусы-бикини и больше ничего. Чулки и бюстгальтер валяются рядом. Руки заведены за голову; пальцы слегка касаются спинки кровати.
Я вспоминаю, что не видела этих трусов с тех пор, как ты побывал у меня дома. Тогда ты, очевидно, и устроил фотосессию. Желудок наполняет тошнотворный страх: я уверена, что снимков гораздо больше.
Придя домой, она набрала номер Джеймса Беттертона. Неделю назад она уже пыталась; пришло время попытаться снова.
На этот раз к телефону подошла женщина.
– Здравствуйте, а Лору можно? – спросила Кларисса, стараясь, чтобы ее голос звучал естественно – так, словно это был самый обычный звонок.
– У вас есть новости? – задохнулась женщина. Клариссе показалось, что она не хотела произносить эти слова, и они вырвались случайно.
– Нет. Извините, я пытаюсь найти…
– Не звоните сюда больше! – Она бросила трубку.
Какое-то время Кларисса продолжала держать телефон. Сердце билось в такт коротким гудкам. Ей было страшно за Лору, а сказки Рэйфа только усиливали этот страх. Она не хотела, чтобы ее опасения оправдались; уж лучше пусть ее признают сумасшедшей. Но Кларисса все больше склонялась к мысли, что эти сказки были не просто угрозой, не просто отражением его безумных фантазий, а завуалированным сообщением о том, что он уже сделал.
Она представила расчлененные тела из «Жениха-разбойника»; таз с мертвыми девушками у волшебника в «Диковинной птице»; тайную комнату Синей Бороды, залитую кровью и уставленную орудиями пыток; вереницу несчастных жен царя Шахрияра, знавших, что наутро после брачной ночи к их шее прикоснется холодный клинок, а не царские губы…
Она попыталась убедить себя, что у нее слишком богатое воображение. Что она выпила слишком много таблеток. Что во всем виновата ноющая боль, дурацкий беспричинный страх и этот мерзкий суд. И что жуткая фотография просто стала последней каплей.
Два часа спустя она лежала на диване в гостиной, на грани между сном и явью, и размышляла о том, что ей придется купить новую кровать. В своей она больше не могла спать. Не могла спать там, где он ее фотографировал. На ней была бледно-голубая хлопковая сорочка, сшитая мамой, – старомодная и девчачья, но очень мягкая и уютная. Почувствовав, что сорочка задралась, она одернула ее здоровой рукой и поплотнее завернулась в одеяло, которое с трудом притащила из спальни. Она пыталась не думать о фотографии, но изображение словно отпечаталось на внутренней стороне век. Фотография была уликой – но не против него, а против нее. Она доказывала, что Кларисса сама впустила его в дом. Доказывала – или по крайней мере намекала, – что они были близки. Она не хотела, чтобы эту фотографию видел кто-то еще. И он об этом знал.
23 февраля, понедельник, 8:00
Ты не отступаешь от заведенного порядка. Ждешь меня на улице. Правда, на этот раз не на дорожке, а прямо на газоне – рядом с облетевшей яблоней мисс Нортон. Бегу к такси.
– Ты потеряла мое уважение, Кларисса, – заявляешь ты, не двигаясь с места.
Я смотрю прямо перед собой.
– Я предупреждал тебя, Кларисса. И не один раз. Но ты меня не слушала. Теперь пеняй на себя.
Ты не покидаешь свой пост и не пытаешься ко мне приблизиться. Сажусь в такси. Ты молча смотришь мне вслед.
И что теперь? Ты наделаешь плакатов и развесишь их по всему городу, чтобы Роберт увидел? Или отошлешь фотографию моим родителям? Ты ведь знаешь их адрес.
При мысли о родителях мой желудок подскакивает к горлу, а сердце колотится еще быстрее. Но я знаю, что ты им ничего не сделаешь – по крайней мере, физически. Ты не поедешь в Брайтон, потому что тогда окажешься слишком далеко от меня. Мои родители должны оставаться в Брайтоне. А я пока должна оставаться здесь.
Оказавшись в комнате присяжных, Кларисса вздохнула с облегчением. Все выходные она просидела дома, но так и не потушила мясо по маминому рецепту и не притронулась к красному вину. Она даже не подходила к окнам, потому что боялась увидеть Рэйфа на улице.
Она знала, что так нельзя; знала, что не сможет проводить взаперти все выходные. А что, если Лора тоже прячется в какой-нибудь квартире? Такой вариант показался ей более реальным, чем тот готический фильм ужасов с расчлененными телами, который она то и дело прокручивала в голове.
