вания — участие человека в производстве благ, и вот является такое заявление: скажи мне, какова твоя роль в производстве, и я скажу тебе, на основании этих чисто экономических признаков, твое общественное положение, а определив общественное положение — уясню себе твою психику: желания, вкусы, наклонности. И вот, каждая из этих областей нашего духа: наука, философия и эстетика — претендуют на первое место, только благодаря тому, что считают обнимаемую ими область единственной, способной до корня определить всю сущность человека. Они рассуждают так: если свойства, изучаемые мною, — служат основанием для других свойств — значит, узнать их важнее, чем знать другие — значит, моя наука важнее, существеннее других. Здесь вот какое заблуждение. Каждая из этих областей — и знание, и чувство красоты, и способ применения энергии — все это вместе способно определить человека. Каждая же часть порознь — не может сослужить этой службы. Здесь, значит, вопрос в том, какая из этих трех областей может служить основанием для двух других? Эти две мы сможем привести к одному знаменателю и получим старый и простой вопрос: что от чего зависит: идеология наша от бытия или бытие от идеологии?
Ответ таков: Здесь происходит непрерывная цепь: за известными нашими желаниями вытекает известное бытие, а на этом бытии вырастают наши желания… Стало быть, как то, так и другое может быть определителем человека. Претензии их равны. И ни одной из этих двух областей нельзя отдать преимущества.
Между нравственным и красивым Рескин находит коренную зависимость. «Спросите себя относительно какого-нб. чувства, желания, овладевшего вами, — может ли оно быть воспето поэтом — и если да, знайте, что чувство это нравственно… Это несомненно так. Но почему это так? Потому, что общество навязало понятие красоты и понятие нравственности только в то, что ему полезно. И этот необходимейший атрибут нравственности и красоты — несомненно связу- ет их. Но у личности, благодаря особым свойствам ее психики, — есть стремление смотреть на всякую [вещь] как на самоцельную, самодовлеющую. Вследствие этого она ведет форму данной вещи дальше ее сущности, — и вследствие того, что форма всегда априорна, — мы склонны считать и сущность содержания тоже априорным, — об этом я имел случай говорить печатно. (Сосредоточение лагерей. Редактору «The Times». Милостивый Государь! Я не могу не чувствовать, что письмо г. Брэлсфорда на столбцах вашей газеты далеко идет.)
Конспекты по философии сказать, идеи, не имеющие широкого общего значения, они не могут отразиться в литературе, они не отразились — так что литературная критика и впрямь без пищи осталась, и мое утверждение об ее ненадобности так и остается в силе. — Идеи, давшие содержание публицистике, дали его и беллетристике — а, стало быть, и природа голодать не будет. Дело только в том, что пока идея до беллетристики дошла — она так изменила форму свою, что ее и не узнаешь. — Вовсе нет! Идеи публицистики — заимствуя содержание свое в строгой и бесстрастной науке — выносят ее на улицу, окрашивают в яркую краску человеческих интересов — и эти интересы в отраженном и преломленном виде — делаются предметом художественного творчества — и преподносятся улице расцвеченные и приукрашенные. Энергия для энергии, каково бы ни было ее направление! — знаете ли вы, господа, что это такое? С первого взгляда кажется, что это учение индивидуализма стоит совершенно в стороне от большой дороги других идей наших. Это потому, что иногда мысль наша, разжижаясь и падая до понимания улицы, — совершенно теряет свою логическую сторону — и у нее остается одна чувственная, красочная сторона, — так что получается не стройный ряд научных положений, определяющих ваше поведение — в случае признания их правильности, — нет, до улицы идея доходит в виде требования, крика, проклятия. Так и в данном случае. Но, повторяю, связь между идеей улицы и идеей бельэтажа есть. Здесь, например, — говорю намеком — а то и так статья вон как растянулась.
Это там, в отвлеченных эмпиреях дело обстоит так, будто выискиваются атрибуты личности, на самом-то деле проповедь литературы в приложении к земным делишкам нашим — вот в чем состоит: не будь буржуем — этим бездеятельным накопителем! — Работай, не заплывай жиром — энергии больше! И потому публика так и схватилась за индивидуализм, потому-то так и приняла она близко к сердцу судьбу личности, что были в ней эти наклонности и. закончить.
11 января. Altalena может возразить мне: — так что, хотя в публицистику и вошли новые плодотворные идеи, но идеи это специальные, не имеющие широкого захвата и не способные руководить нами в повседневной жизни нашей, — не о таких говорил я в своем фельетоне. Они не могут, конечно, отразиться в изящной беллетристике, в произведениях общего характера, так что литературная критика и впрямь без пищи осталась, а, стало быть, его утверждение о ненадобности этой критики ни на каплю силы своей не потеряло…
