12 января. Не заметив, до какой степени общи идеи всех родов современной русской словесности, — он пренебрежительно отворачивается от новых идей публицистики как от специальных, и, не находя их в изящной литературе, ибо там они в другую форму облеклись, думает, что они не проникли в жизнь, не отразились в общем сознании, не обращает на них внимания и уверенно заявляет: у нас новых идей нет. Прямо удивительно, как это он смог игнорировать такую огромную, полную жизни идею, как индивидуализм, и обрекает нашу литературную критику на голодную смерть. Он согласно своему рецепту — держит закрытыми «глаза ума» своего и «отдается окружающей русской литературе, как музыке» — вот что такое закрывать «глаза ума» своего перед окружающей действительностью!
14 января. Ибо в чем сущность и психологическая основа идеализма? — Человек верит, что все его сомнения, вопросы, искания — дело времени. Шестов, IX.
Нет у него ни одного ласкающего штриха. Он беспощаден, включить это в стихотворение.
Замечательно: Щеглов противополагает Толстого Ницше*. Шестов доказывает, что они в одну сторону тянут.
Прочел сегодня 54 стр. Шестова и 50 стр. Щеглова о Толстом и Ницше.
Не в том ли индивидуализм нашего времени, что Толстой решает все вопросы по отношению к своей душе, а не к окружающему (что
нравственно и что безнравственно), а Достоевского 1901
(не то что у шекспировского Макбета) интересует право убить старуху только по отношению к душе Раскольникова, а не старухи (69).
Не знаю, как бы выразить эту мысль. Я и не думаю опровергать всех существующих устоев, я не разрушаю нужных нам требований долга, справедливости, истины. Наша страна молода, язв вокруг так много, их нужно лечить, и нечего отказывать в лечении только потому, что там по каким-нибудь отвлеченным спекуляциям оказывается, будто нет «на самом-то деле» никакой болезни, вообще нет, что это фикция нашего ума. Ежели мне докажут, что время и пространство пустые, — этим мне нисколько не помешают заниматься ну хотя бы естественными науками, важнейшим постулатом которых является именно признание реального бытия времени и пространства.
И подобно тому, как тот, кто отвергает реальность времени и пространства, — вовсе не покушается на естественные науки, так и я.
У Шекспира — вопрос о личном достоинстве в стороне (72).
После того, как я записал, что прочел 54 стр. Шестова, я стал читать дальше и дочитал до 99 стр.
Вот, значит, и уяснилась новая сторона дела в отношении индивидуализма. Значит, картина такова: Дело в том, что Толстой, Достоевский — индивидуалисты — (для себя…) в наиболее обширном смысле этого слова…
В-3-их, Горького Лунев, убив Олимпиаду, так и не признавал в своем проступке такой вины, которая лишала бы его права смотреть в глаза людям. «Мир Божий», 1, 902.
Книга Шестова «Добро в учении графа Толстого и Ницше» — плоха. Видно, что автор очень умный и чуткий человек, а написал такую глупую книгу. Мне кажется, это обстоятельство положительно фатально, если за писание публицистических статей возьмется человек, склонный к художественному восприятию. Он сам для себя схватил истину интуитивным путем, а нам должен внушать ее логическим.
Эти линии и сочетания умственного процесса для таких людей — сущая невозможность. Им красок, пятен подавай, а все эти «потому что», которыми они должны оправдываться перед публикой, для них совершенно излишни, они им только мешают.
Вот и получается такая штука: граф Толстой понимает про себя одно, а говорит публике другое. Есть у него такие в душе вещи, которых он публике не покажет. Это видно из того, что — и вот здесь г. Шестов, что называется: стоп машина и ни с места… Для Ницше — добро — есть Бог, и для Толстого то же самое, а доказательства — какие-то рискованные.
Книга Щеглова — кафедрфилософская книга. С надоедливыми выписками внизу, с приличным изложением содержания вверху.
Конспекты по философии Читаю Ницше. Не понимаю.
Сколько ни берусь за него — он все отталкивает меня своими афоризмами, своими передергиваниями. Оправдывают: был болен — войдите в положение. Оно конечно, я пожалеть могу, но примириться с ним — нет.
16, среда. О Толстом и о Бердяеве. К Толстому. «Категорический императив» Канта только тогда, в том случае имеет свой смысл, если признать совесть стоящей на страже добра, а зло оставить вне области совести. Все так и делали до Ницше — и тогда, конечно, нужно было нравственности отвести особое место, совсем обособленное от всех прочих сторон нашей психики.
