11 декабря, вторник. Был в Большом[Драматическом] театре — разговаривал с актерами о Блоке. Они обожали покойного, но, оказывается, не читали его. Комаровская вспоминает, что Блок любил слушать цыганский романс «Утро седое», страстно слушал это «Утро» в Москве у Качалова, но когда я сказал, что у Блока у самого были стихи «Седое Утро», видно было, что она слышит об этом в первый раз. Был Монахов и много говорил. Оттуда — к Розинеру. Этот маленький человечек большого роста начал выводить меня из себя. Под личиной самой искренней дружбы он высасывает из меня соки, совершенно издеваясь надо мной. Вот несколько не самых ярких примеров: взял у меня в
1923 марте для напечатания книжку о Блоке. Обещал
выпустить в 10 дней на превосходной бумаге, печатает на плохой в течение 9 месяцев, — всякий раз обманывая меня. Взял у меня — для ознакомления — книгу мою о Некрасове на три дня и возвратил мне ее через 1 1/2 месяца, не прочитав, ежедневно обещая прочитать. Купил «Пятьдесят поросят», причем обещал, что деньги даст немедленно, и не дал до сих пор. Врет, врет, врет, врет и всегда говорит о себе с благоговением, как о благороднейшем человеке.
Боба спрашивает Муру:
Кто такой Чехонин? Ты знаешь?
Мура: — Да, это Анненков.
Кто такой Анненков?
Это Чехонин.
Кто же Чехонин?
Это Клячко.
Кто же Клячко?
Это типография.
Мура думает, что воры — это особенные люди, признак которых вовсе не в том, что они воруют. «Боба мне рассказывал, что наше белье украли воры».
Отправил Валерию Брюсову такое письмо:
«Дорогой, глубокоуважаемый Валерий Яковлевич. Ни один писатель не сделал для меня столько, сколько сделали Вы, и я был бы неблагодарнейшим из неблагодарных, если бы в день Вашего юбилея не приветствовал Вас. Не Ваша вина, если я, ученик, не оправдал Ваших усилий, но я никогда не забуду той настойчивой и строгой заботливости, с которой Вы направляли меня на первых шагах».
Среда, 12 декабря. Сегодня высокоторжественный день моей жизни: утром рано Мура получила наконец свою долгожданную «Муркину книгу».
Вошла с Бобой, увидела обложку и спросила:
Почему тут крест?..
Долго-долго рассматривала каждую картинку — и заметила то, чего не заметил бы ни один из сотни тысяч взрослых:
Почему тут (на последней картинке) у Муры два башмачка (один в зубах у свиньи, другой под кроватью)?
Я не понял вопроса. Она пояснила:
Ведь один башмачок Мура закопала (на предыдущих страницах).
Пятница, 14 декабря. Третьего дня пошел я в 1923
литографию Шумахера (Васильевский Остров, Тучков пер.) и вижу, что рисунки Конашевича к «Мухе Цокотухе» так же тупы, как и рисунки к «Муркиной книге». Это привело меня в ужас. Я решил поехать в Павловск и уговорить его — переделать все. Поехал — утром рано. Поезд отошел в 9 часов утра, было еще темно. В 10 час. я был в Павловске. Слякоть, ни одного градуса мороза, лужи и насморк в природе, и все же насколько в Павловске лучше, чем в Питере. Когда я увидел эти ели и сосны, эту милую тишину, причесанность и чинность, — я увидел, что я не создан для Питера, и дал себе слово, чуть выберусь из этого омута Розинеров и Клячек, уехать сюда — и писать.
Конашевич живет при дворце, в милой квартирке с милой женой, не зная ни хлопот, ни тревог. Чистенький, вежливый, с ясными глазами, моложавый. Я взял его с собою в город. По дороге, в поезде и в трамвае, он говорил, что он не любит картин: ни одна картина за всю его жизнь не взволновала его… А работаю я от пяти до одиннадцати. Каждый день, кроме пятниц и вторников. Я привез его прямо в литографию, и вид исковерканных рисунков нисколько не взволновал его.
Я в таких тисках у Клячко и Розинера, что даю себе слово с первого января освободиться от них. На днях с женою Розен- блюма вспоминали Женю Мордухович. Странная была девушка, плод дореволюционного Петербурга.
Как-то Миша Руманов, в которого она была влюблена, сказал ей, что у нее прелестные зубы. Она вырвала один здоровый зуб и подарила его Мише. — Развратна она была, как насекомое, но от души, «щирым сердцем, нелукаво». Блуд был возведен у нее в культ. Пошла она, например, к доктору по женским болезням и тут же в кабинете, после первого визита, в то время, когда он исследовал ее, отдалась ему.
Я ее помню: она писала сама себе письма и ждала их, поминутно выбегая на лестницу.
Денег нет — не на что хлеба купить, а между тем мои книги «Крокодилы» и «Мойдодыры» расходятся очень. Вчера в магазине «Книга» Алянский сказал мне: «А я думал, что вы теперь — богач».
16 декабря, воскресение. Перехватив у Розенблюма 2 червонца, я купил 2 бутылки вина. Мура до сих пор не видала вина, но слыхала, что от вина люди становятся пьяными. Потому, глянув на бутылки, она сказала: — А пьяные — не страшные?
Вчера и третьего дня был в цензуре. Забавное место. Слонового вида угрюмый коммунист — без юмора — басовитый — сек- 1923 ретарь. Рыло кувшинное, не говорит, а рявкает. Во
