Да зачем же помнить о Некрасове? Я и так помню Некрасова, — сказал он и стал декламировать, обращаясь ко мне:
Украшают тебя добродетели.*
(Когда упомянул о червонцах, ухмыльнулся, ибо теперь червонцы имеют иное значение, чем в пору Некрасова.)
Мне удалось выхлопотать у Кини денежную выдачу для Ходасевич (Анны Ив.)*, для сестры Некрасова, для Анны Ахматовой.
Был у меня Вяч. Полонский. Я пошел с ним к Анненковым. Очень любопытные события у Елены Бор. Анненковой. Юрий Павлович, с которым она разошлась, приехал из Москвы и вдруг заревновал ее к шведу, который бывает у нее в гостях. Всю ночь Юр. П. сидел у своей бывшей жены и допрашивал ее, целует ли ее швед, куда целует, как, и плакал, и проклинал. Когда в каком-то кабаре он увидел ее вместе с шведом, он заявил, что он побьет ему морду и увез ее из кабаре. Она чудно рассказывала, как он поехал с ней на ту квартиру, которая недавно была их общей, и просидел в отдалении от жены (она на диване, он на кресле), приходя в бешенство, что теперь уж эта женщина ему не жена. «Я готова дружить с тобою, но жить с тобою больше не могу», — сказала она, и тем очень разожгла своего 1923
невоздержанного и сластолюбивого мужа. Он начал клясться, что новую свою жену он ненавидит, но она пребыла тверда. То, что она пребыла тверда и до самого рассвета не отдалась ему, составляет торжество всех ее подруг, ее сестры, ее матери — всего женского царства, которое кишит в ее доме. Как будто она отмстила за них за всех. Анненков был пьян, плакал, уезжал к своей матери, потом снова возвращался к ней. — Но будучи стяжателем, не преминул увезти из ее дома кое-какие картинки. Здесь он пил так, что опоздал на поезд.
Я вожусь с доктором Айболитом. Переделываю, подчищаю слог.
Январь 4, пятница. Новый Год я встретил с Марией Борисовной у Конухеса. Было мне грустно до слез. Все лысые, седые, пощипанные. Я не спал две ночи перед тем. Были мы одеты хуже всех, у меня даже манжет не было. Угощал Конухес хорошо, роскошно, он подготовил стишки про каждого гостя, которые исполнялись хором за столом; потом Ростовцев продекламировал стихи, которые и спел Конухесу; действительно стихи прекрасные. И несмотря на то, что заготовлено было столько веселых номеров, что были такие весельчаки, как Монахов, Ростовцев, я, Ксен- дзовский — тоска была зеленая, и зачем мы все собрались, неизвестно.
Монахов при встрече Нового Года бросил своей жене в бокал золотой. Он много острил, балагурил, но не совсем пристойно и через силу.
А дома у меня большая неприятность. Розинер наконец напечатал мою «Книжку о Блоке», но в такой ужасной обложке, что я обратился в суд. Это просто издевательство над Блоком. Был у меня Житков: опять много курил, бубнил и мешал мне работать. Я дал ему денег, и он провожал меня к Чехонину и к Замирайло.
Замирайло произвел на меня большое впечатление. Живет он на Васильевском Острове, Малый проспект, 31, кв. 13. В квартире холод. Он сидит в пальто. В том же самом пальто выходит он на улицу. Только накинет на себя легонький плащ флотский. Ему теперь 55 лет. Старичок. А на косяке двери висит у него трапеция: он каждый день делает гимнастику. Он влюблен в сестру Ще- катихиной, о чем в очень ясных намеках поведал нам чуть не с первого слова. Из-за Щекатихиной он и попал в тюрьму. Ее отец, подрядчик, подозревается в каких-то антисоветских кознях, из-за этого решили привлечь и ее друга. (Щекатихина живет на Петербургской Стороне. Замирайло каждый день, как на службу, отправляется к ней вечерком: он учит ее племянника французскому языку (!) и рисованию. Денег на трамвай у него нету.) Он очень картинно рассказывал мне и Житкову, как ночью 1924
пришли к нему с обыском, как рылись у него среди рисунков, прочитали его дневник (любовный, лирический), как во время обыска украли у него две бритвы, кусок сукна (на пиджак), две пары ножниц («так что ногти стричь хожу к соседке») и даже кремни для зажигалок. Сидел он в Предварилке на самом верхнем этаже, камера № 247 (кажется). Обвиняли его в принадлежности к Монархической партии. Сначала допрашивала женщина, довольно толково. Когда он сказал женщине, что он ни к какой партии не принадлежит, она выразила ему свое порицание:
Ай-ай-ай. Ведь вы художник. А художники должны быть люди чуткие. В мире происходят такие события, а вы никак не реагируете на них.
Но потом его допрашивал латыш, человек без юмора, уверенный, что Замирайло преступник.
На все вопросы Замирайло отвечал:
Без меня меня женили, Я на мельнице гулял.
Потом они увидели, что я глуп окончательно, и выставили меня вон из тюрьмы. «Вы стреляете по воробьям из пушек», — говорил я им.
Сидел он в Предварилке месяц и один день. Хлопотала о нем Добычина. Помог ему распечатать квартиру художник Бродский, имеющий связи. Сейчас он голодает: делает для издательства «Петроград» обложку за 15 миллиардов. Так как миллиард теперь 25 копеек, то и выходит, что за обложку ему дают 3 р. 75 коп.
Ну, пора приниматься за Ал. Толстого.
