кого с кем посадить, я увидел, что вещь будет слабая, и в то же время, когда кончилась (Ярнфельд — он портретист-лито- графист), он выпустил каталоги, в газетах писалось много хорошего, —запросил я за картину много денег, 200 000 марок —это очень большая цифра — президентша мне все говорила: «Может, вы уступите» — я даже всем говорил, что вещь неудачная, я только извинялся, что благодаря моей молодости — всего только 78 лет —18 лет я делаю ошибки. Все же я продал кое-что. Портрет Анны Ильиничны Андреевой. Прежде мне тоже случалось работать по фотографиям, но над финнамиу меня было работы много. Тогда был благодетель Стасов [нрзб.]. Мне интереснее всего Аксель Галлен в шапке, прислал плохой портретик. (Галлен приходил ко мне позировать с большим штофом коньяку в кармане.) Портрет там остался. Гал- лонен — хороший талант. Он такой дикий; нас угостил собственник дома, где была наша выставка, там был и Галлонен и Ярнфельд. Картину я оставил там. Леви возил картину по Финляндии, и там — я считаю, что она везде провалилась. Потом вернулась через 2 года (сохранялась в кладовой) всё ко мне, и тут уж от нетерпения, как всегда, я начал кое-какую переделку (это уже в этом году). Леви предприимчивый человек, он сделал мне много добра, он продал «Крестный Ход», уж я так доверяю ему, как близкому человеку, и теперь Леви поехал в Прагу с выставкой. Там Маглич, богатый человек, чех; там сын Юрия Гай, и тоже не без хлопот этого Маглича ему дали иждивение — это очень хорошее пособие для студента. С Магличем была у нас дружеская переписка. Он звал меня туда. Чехи меня примут хорошо, я был там в 1900 году по пути с Парижской выставки. Не поеду. Я не могу радоваться, что у богатого мужика отняли дом и он должен жить в конуре и платить. Я готов убить сам лично какого угодно большевика, «потому что я не признаю С. С. С. Р. — сволочь, сволочь, сволочь». Я их не признаю, портреты. И пусть Бродский не приезжает ко мне. Это мерзавец! Был старостой в Академии, я знаю, я знаю. Говорят, в Европе не едят русской икры. Эта икра стала отравленная.
Пошли в мастерскую Репина*.
Я переписывался с Кони, и Анатолий Федорович меня спрашивает: как вы пишете, воскресшего или ожившего? [О картине «Радость воскресшего». — Е. Ч.] Я писал на реальной почве. Я наконец задумался и вижу, что ожившего только писать. Это проза! А воскресшего — нужно переходить к легенде — здесь полное впечатление мира чудес, мира легенды — есть — нужно быть большим талантом — а я посредственность, и ничего не выходит. Конец.
1925 Почта. От Леви — а пишет Гай — нашел новую
комнату в Праге. Видите, думал, что ничего не будет, а оказывается столько писем. Посмотреть, от кого. С просьбой оказать содействие легализировать положение от барона Гревениуса — а я ничего о них не знаю. «Нет, кажется, что люди порядочные».
M-lle Варара Пин. Б.Викстрен — совсем не нужно это мне. Хочу читать только Леви, что такое он пишет. Гох!
Александр Николаевич Фенд радетель русских беженцев — Илья Еф. писал в Иностранное отделение — на финском языке. Хлопотал о выезде Ильи Яковлевича.
Потом был я у дочери Шишкина Лидии Ив., но она расположена к И. Е. плохо. Говорит: «У него огромные деньги, а он тут никогда никому не помог, и выклянчил, чтобы Гая обучали в Праге на даровщинку». О Перевертанном говорит: он сошелся с моей дочерью Женей. Я говорю ему; вы подлец. Он, впрочем, и сам это знает.
Блинова вспоминает, как хорошо читал И. Е. свою статью о Вл. Соловьеве, когда выступал в Териоках с проф. Павловым. Прямо расцеловать хотелось — так изящно, интересно, умно.
Надпись на моей даче Julkipano
Venajanalanesen onusama palstactile Kivennapan pilajam Kuok- kala Kylassa on otetten ovaltion hortoon Kuokkala pi narrascun81.
28 января. Сейчас сижу в Hotel Hospiz № 40. У меня на столе телефон — puhelin и две Библии; одна на финском языке, другая на шведском. Сегодня я был у проф. Шайковича, у которого мои бумаги и книги. С ним вместе мы покупали ботинки желтые, узкие, щетку, две пары носков и часы. Отопление паровое — душно. В моей комнате ванна, умывальник, чистота изумительная и цена за все — 2 рубля. День полупраздничный: именины президента Стольберга. Впечатление прежнее: маленький город притворяется европейской столицей, и это ему удается. Автомобили! Радиотелефоны! Рекламы! «На чай» не берут нигде. Бреют в парикмахерских на американских креслах — валят на спину — очень эффектно. Словом, Европа, Европа.
С Репиным простился холодно. Он сказал мне на прощание: «Знайте, я стал аристократ» и «Я в “Госиздасе” не издам никакой книги: покуда существует большевизм, я России знать не знаю и каждого тамошнего жителя считаю большевиком». Я ответил
ему: «Странно, — там живет ваша дочка, там ваша 1925
родная внучка состоит на советской службе, там в советских музеях ваши картины, почему же вы в советское издательство не хотите дать свою книгу?» Этот ответ очень ему не понравился.
